Она ласкала его ртом, а он вцепился в одеяло, сжав ткань так, словно оно могло спасти его. Но было слишком поздно, он сорвался с обрыва, как мультяшный кот, цепляющийся за маргаритку и отрывающийся один лепесток за другим. «Она любит меня, она меня не любит, она любит меня, я люблю ее, я буду любить ее вечно…»

Теперь она была сверху, ее лицо парило над ним. Медленно опускаясь, она смотрела ему прямо в глаза, и он видел, что она тоже охвачена экстазом. Теперь, когда он полностью вошел в нее, она на мгновение остановилась: это прекрасное, таинственное существо, которое поймало его, и он понял, что, как только она двинется, он кончит.

Одним быстрым движением он перекатил ее на спину, двинул бедрами вперед, и она простонала его имя:

– Алексей!

И это слово, сорвавшееся с ее губ, стало его погибелью. Он толкнулся снова и снова, и она громко вскрикнула, когда он подвел их обоих к краю пропасти, выдыхая ее имя:

– Анна!

Если это и значило быть добычей, то он хотел умирать от ее зубов и когтей снова и снова. Вронский скатился с нее и уставился в потолок, маленькие блестящие точки сверкали в его глазах, как будто только что он смотрел прямо на солнце.

– Алексей… – прошептала она, перекатываясь на бок, чтобы видеть Вронского, и руки Анны заскользили по мягким светлым волосам, спускающимся к самому низу его живота.

Он тоже перекатился на бок, и они оказались лицом друг к другу. Слова больше не имели значения: ничто не имело значения, кроме того, что они сейчас купались в лучах заката их первого раза. Он коснулся ее лица и поцеловал, потому что это был единственный оставшийся у него инстинкт.

Ей нравилось, как он целовал ее, словно не мог насытиться, и она чувствовала тот же голод, когда целовала его в ответ, как будто не знала, кто из них пожирает другого, настолько равной была их обоюдная страсть. Она и раньше занималась сексом, но не так, как сейчас. Она даже не представляла, откуда взялась ее смелость: когда она взобралась на него, пульсирующая боль ее желания была так велика. Это была самая чистая форма желания, какую она когда-либо испытывала, и волна, которая последовала, когда он перевернул ее, вонзился, высвобождая все, что она когда-либо сдерживала, оказалась подобна приливной волне, разделяющей жизнь Анны на две части: д. В. – до Вронского и п. В. – после Вронского.

И затем он вновь потянулся к ней.

VII

Дастин хотел поехать с отцом в Аризону и помочь вернуть Николаса, но папа отказался. Он объяснил, что сын никак не может пропустить занятия в школе, да и мать в таком случае узнает об исчезновении Николаса, а ведь они хотели оставить это в тайне.