Тем утром, в поле, когда они целовались, ее рубашка была расстегнута, и, когда он скользнул рукой под ткань, Анна почувствовала его пальцы на своей коже и закусила губу, чтобы не застонать.

Именно тогда она и решилась. Если она не будет проводить с ним больше времени, то сойдет с ума. В школе она никак не могла сосредоточиться. Дома она была рассеянна. Сегодня утром она налила в кашу грейпфрутовый сок, думая, что это молоко.

Анна понимала, что поступает неправильно. Александр все еще оставался ее парнем, но почему-то это ее больше не волновало. Если бы не авария, она бы с ним уже рассталась, а значит, она вольна любить Вронского и быть любимой.

Собаки залаяли, подвывая от возбуждения, и помчались по гладкому мраморному полу холла. Она подумала, не пора ли спасти Графа от их слюнявых поцелуев. Хотя это для Вронского станет хорошей практикой – детской забавой по сравнению с тем, что она собиралась с ним сделать. Она хотела съесть его, словно креманку мороженого. Ей хотелось заставить его посасывать кончики ее пальцев. Она хотела затащить парня в свою кровать и распугать всех прячущихся под ней монстров. «Землетрясение, – подумают они. – Конец света». Вот чего она жаждала больше всего – стать громкой, необузданной, когда в доме никого нет. Анна устала быть тихой, вежливой и скромной.

Анна не слышала, как он поднимался по ступенькам, но знала, что это он. Он приближался, потому что собаки тоже бросились вверх по лестнице. Она подняла взгляд и увидела, что Вронский стоит на пороге. Нервничал ли он? Если нервозность и была, она уже исчезла.

Вронский закрыл дверь, оставив ньюфов снаружи, пересек спальню и присоединился к ней на кровати. Его поцелуй был для нее как дыхание, словно она и не дышала, пока они оставались далеко друг от друга, а теперь, когда он находился рядом, она не могла им надышаться.

Через несколько минут ее халат уже лежал на полу, лифчик был расстегнут, а трусики оставались на ней как простая формальность. Она засмеялась, пытаясь справиться с крошечными пуговицами на его рубашке и продолжая жадно его целовать. От него так хорошо пахло: смесь дикой сирени, свежеспиленного дерева. Она могла ручаться, что у него уже встал, и чувствовала, как он упирается в нее. Она хотела увидеть его целиком, попробовать на вкус каждый дюйм его тела.

Боясь, что может кончить от одного вида ее обнаженного тела, прижимающегося к нему, он понимал, что должен замедлить темп.

– Анна… Анна, – промурлыкал Вронский, когда девушка расстегнула его ремень. Он схватил ее за руки, чтобы остановить, и она посмотрела на него снизу вверх дикими, хищными глазами, и он все понял. Он стал ее добычей. Той самой рыбкой, заметившей мерцающий в воде блестящий крючок, и она зацепила его сердце столь ловко, что, когда он вынырнул на поверхность, то почувствовал себя так, будто его подняли длани Бога… «Посмотри на меня, я умею летать!»