Сесилия округляет глаза и яростно трясет головой.

– Как ты можешь так думать! Я знаю, ты так не считаешь.

– Может, и считаю.

– Тобиас, ты самому себе врешь. – Сесилия решительно смотрит на меня голубыми глазами. – Frères pour toujours[116].

Она повторяет последние слова Дома, сказанные мне, но с тем же успехом могла бы ударить меня кувалдой в грудь.

– Ради тебя он встал под пулю. Он спас нас обоих тем, что спас тебя.

– Не надо. – Я начинаю терять над собой контроль, от боли в груди пересыхает горло. Беру бутылку, но Сесилия ее отбирает.

– Не поступай так со мной, – качаю головой, – пожалуйста.

– «Никогда не видел, чтобы он так светился с женщиной, как это было с тобой». Вот что он сказал мне в ту ночь. Вот что ты хотел узнать, когда был трезвым.

Я отвожу взгляд, но Сесилия не отступает.

– Тобиас, он говорил эти слова с улыбкой. Как бы я хотела, чтобы ты видел эту улыбку, потому что сразу бы понял: Дом хотел, чтобы ты был счастлив, даже если тем самым он терял меня. Случившееся между нами было прекрасным опытом, но ты придаешь слишком большое значение недопустимым отношениям. По твоим глазам вижу: ты знаешь, что это правда, но если признаешь ее, то признаешь, что он погиб ради тебя. И спасал, Тобиас, он тоже тебя.

– Сесилия, – умоляю я, чувствуя такое жжение в горле, что начинаю задыхаться.

– Он любил тебя так же неистово и беззаветно, как и ты его. Он был зол, но все же защищал тебя и твое счастье, и потому тебя спас.

– Проклятье! – вырывается у меня, но Сесилия утихомиривает меня и продолжает напирать.

– Правда заключается в том, что той ночью он сначала оттолкнул тебя, а после принял пулю, чтобы защитить меня. Он отдал свою жизнь ради твоей. Ты отказываешься принимать эту правду, и она причиняет тебе самую сильную боль. – Когда я начинаю дрожать, а с губ срывается стон, Сесилия притягивает меня к груди. Она обхватывает меня руками, не желая отпускать, и шепчет правду – правду, которую я всячески силился забыть. – Тебе давно пора посмотреть правде в глаза и принять ее. Я не единственная, кого он той ночью спас, Тобиас. Ты обязан принять его жертву. Даже если злишься на его решение, ты обязан принять, что Дом любил тебя так же сильно, как ты его. Ты обязан принять, что он простил тебя и желал, чтобы ты был счастлив. Ты должен освободиться от оков этой вины, иначе не сможешь принять тот дар, что он тебе оставил.

Прижимаюсь лицом к ее груди и дрожу от напора правды, от которой уклонялся с тех пор, как свет в глазах Дома померк. Я знал, что он мой, как только взял его младенцем на руки, и до того дня, когда он взглянул на меня перед смертью.