Киваю, кусая губы.

– После того, как я оставил тебя в тот день, когда нас застукали Дом и Шон, я дал им несколько часов, чтобы они остыли, а потом направился к ним. Да нет, я дал им много времени. Я вернулся и ходил по твоему заднему двору. Слышал, как ты включила для меня «Образ отца». Эта песня причиняла адскую боль. Я знал, как тебе больно. В конце концов, я вернулся к ним, потом хотел поехать к тебе, но, как ты знаешь, так и не добрался.

– Почему?

– По той же причине я сейчас сдаюсь. Я принимал столько дурных решений, что подверг риску дорогих людей. Стал чрезмерно подозрительным ко всему и порой не понимал, когда интуиция права, а когда говорит паранойя. Различить становилось все сложнее. Этот хренов отпуск мне реально был нужен.

Она кивает и проводит пальцами по моим волосам, терпеливо дожидаясь продолжения. Хочу поделиться с ней и уже не раз вырывал страницы из дневника, вспоминая ту ночь, но у меня не вышло. Делаю еще один глоток джина и ставлю бутылку на стол, уделяя все внимание Сесилии и рассказывая ей детали той ночи, кроме звонка Антуана. Она внимательно слушает, с каждым словом приникая ко мне. Когда я заканчиваю, она крепко обнимает меня, а в ее глазах виднеется сочувствие.

Помолчав, она устраивается у меня на коленях и, повернувшись, говорит:

– Ты в курсе, что судья оглашает приговоры за преступления по возрастанию степени тяжести? Сколько ты планируешь отсидеть, Тобиас?

– Все не так просто.

– Да, не просто, но думаешь, Дом хотел, чтобы всю оставшуюся жизнь ты провел, мучаясь от чувства вины? Вины за поступки, о которых сожалеешь всем сердцем и душой? Ты знаешь ответ. Мы знали Доминика как человека сурового, но его сердце не такое. Он был совсем не таким человеком. Он был непробиваемым, руководствовался любовью, был полной противоположностью тебя.

Когда Сесилия обхватывает ладонями мой подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза, я прикусываю губу.

– Я никогда не чувствовал, будто потерял брата, и это звучит странно, понимаю. Но я чувствовал…

– Что потерял сына, – шепчет она. – В этом нет ничего странного. Ты взвалил на себя эту роль. Вы оба.

Я киваю.

– Мне знакома эта любовь, Сесилия, – признаюсь. – Я познал отцовскую любовь. Несмотря на свою должность, чаще всего я был Доминику отцом. – Снова качаю головой, не видя Сесилию за пеленой боли. – И за день до его смерти я отнял у него то, чего он хотел больше всего на свете. Он умер, любя тебя. Я украл у него эту любовь и разбил ему сердце, подорвал его доверие. Так была ли у него причина не вставать под пули?