В тот вечер на неформальное заседание актива, кроме Якова и Оленьки, были приглашены ещё несколько близких, в том числе Гусси, которого вообще было несложно зазвать куда угодно, для этого лишь нужно было знать один секрет.

Якутянка Света, благодаря которой Яков когда-то познакомился с грозой общаги Сашей Молохом, как и положено уроженке сурового края, секретами выживания владела виртуозно. Когда желание если не любви, то хотя бы тепла превозмогало в ней природную северную прижимистость, Света разорялась на бутылку водки, откупоривала её, ставила на стол в своей комнате, а сама занимала стратегическую позицию в коридоре, ведущем к мужскому туалету, — там же, где отловила в своё время Якова.

Первобытный охотничий инстинкт никогда её не подводил; на эту скользкую от подтекающих труб дорожку рано или поздно ступали практически все. В том числе и он.

— Гусси-Гусси, — начинала она хлопотать.

— Га-га-га, — вопросительно отзывался он.

— Пить хотите?

— Как всегда!

— Заходите.

В первую минуту Гусси не на шутку смущался, оглядывался по сторонам и отвечал не в рифму:

— Ну, только на минутку.

И через пару дней возвращался в свою комнату — к любимой отечественной литературе.

— Зачем ты сюда пришёл? — интересовался тогда рыжий Сэм Хромая Нога.

— Не зачем, а почему, — поправлял Гусси.

— Какого хрена ты сюда припёрся? — не спорил Сэм.

— Я здесь живу, — отвечал Гусси застенчиво.

— Ты жил здесь раньше, — говорил Сэм. — Теперь здесь живёт Огрызкова.

Огрызкова любила Сэма ровно и постоянно, а он её — темпераментно, но периодически.

Когда у кого-то из жильцов появлялись деньги — или, например, один из нелегалов решал отплатить добром за право проживания под чужой кроватью, — тогда в комнате появлялись спиртные напитки в большем, чем обычно, объёме и ассортименте. С их естественным и достаточно скорым исчезновением Сэм надевал праздничные малиновые трусы от груди до колен, оголял жилистый торс, совал свои веснушчатые ноги в чьи-то банные шлёпанцы и выходил в коридор с праздничным кличем:

— Огрызкова, я тебя люблю!

Огрызкова, к её чести, пользоваться такими приступами чувств не торопилась: первые десять минут парадного Сэмовского выступления она пряталась в своей комнате, горюя и сетуя подружкам: