Скинувшись с Гусси на ящик тёмного пива «Таёжное», Яков заблаговременно доставил добычу к Инке Погодовой и установил её под стол, за которым вскоре расселись приглашённые, после чего стал ждать развития событий. Ждал не слишком долго: пиво своё дело знало крепко, и уже через час гости начали поочерёдно вываливаться в коридор, потому что собственной уборной не был даже у Погодовой, несмотря на все её активистские заслуги.

Когда кроме хозяйки за столом остались только Олечка и Яков, он сделал Инке страшные глаза, и она умница всё сразу поняла, и тоже вышла за дверь, и даже отпустила собачку на английском замке, который — хитра заграница на выдумки! — тут же совершенно замечательным образом защёлкнулся со сладким чмоком.

Пора.

Вообще-то Яков тоже был не прочь посетить заведение в конце коридора, но решил, что с этим можно подождать, потому что когда ещё выдастся. Олечка оказалась сговорчивой, и через две минуты на ней оставалось только бельё.

В это время в дверь постучали.

— Чёрт с ними, — прошептал Яков ей на ушко, лизнул мочку, чтобы ободрить, и приступил к продолжению наступательной операции. Тогда в дверь затарабанили более настойчиво. Снаружи донеслись невнятные голоса.

Придётся включать форсаж, подумал Яков, и через пятнадцать секунд Олечка была готова на всё. Он тоже, причем уже давно.

Дверь заходила ходуном под тяжёлыми ударами, и слегка поплывший голос Гусси живо поинтересовался через замочную скважину:

— Эй, вы чем там занимаетесь?

Якову стало смешно, Олечке — страшно. Они ничего не ответили, потому что были заняты обсуждением создавшейся ситуации. Олечка считала, что у тех, которые в коридоре, есть ключ, поэтому они сейчас войдут, и получится неудобно. Яков говорил, что ключ есть только у Инки, но она специально вышла, поэтому не войдут, давай скорее, а то пиво наружу просится.

— Люди, та вы шо, у меня же ж там недóпито! Я всё прощу, я даже заглядывать не буду, тока выдайте мне бутыль, — заумолял Гусси голосом почему-то на октаву выше обычного.

Якову становилось всё смешнее, и он, параллельно определяя направление главного удара, всё активнее убеждал Олечку в антиконтрбессмысленности её опасений, но тут Гусси задействовал резервные подразделения и применил запрещённый приём.

— Оля-Оля, о-ля-ля, вспомни, милая, о своей девичьей чести! — взвыл он дурным фальцетом, и это переполнило чашу Якова — и не только чашу терпения. Он заржал, набросил на Олечку её блузочку, или кофточку, или что там на ней было пару минут назад, и стремительно покинул помещение. Физиология взяла верх над самой собой.