— Ну вот зачем он мною же пользуется — и меня же и позорит!

— Огрызкова, я тебя люблю! — более настойчиво уведомлял голос из коридора, и мягкое женское начало не выдерживало. Подружки сверяли часы и очищали помещение на тридцать минут.

Злые языки утверждали, что именно Огрызкова стала причиной обретения Сэмом его звучного прозвища. Мол, ещё на абитуре он только-только объяснился ей в любви, как в комнату к ней пришла с проверкой комендантша. Комендантша была женщина недобрая и давно уже точила зубы на обоих. И мечтала, спалив на аморалке, выпереть их из универа ещё до зачисления.

Почуяв нависшую над головой — вернее, ломящуюся в дверь — опасность, Сэм влез на подоконник, распахнул окно и с криком «Огрызкова, я больше тебя не люблю!» шагнул в душное приморское лето.

На следующий день, встретив товарища в гипсе и на костылях, Михеич Ким сказал:

— Здравствуй, Сэм Хромая Нога.

— Здравствуй, Михеич. Только я не Сэм, я Егор.

— Это ты так думаешь, — кивнул Михеич. — И имеешь на это право, но исключительно в рамках полемики. Я же думаю, что ты Сэм, и я однозначно прав.

— Почему же это прав ты, а не я?

— Ну вот за что мне такая доля! — Михеич горько вздохнул. — Ты ведь теперь совсем хромой, так?

— Так. Хотя и временно.

— Хотя и временно, но совсем хромой, уяснили. Но ты ещё не совсем тупой, нет? Даже временно?

— Не совсем.

— Тогда ты должен понять, что Сэм Хромая Нога звучит красиво, а Егор Хромая Нога — ужасно аритмично.

Конечность вскоре срослась, гипс по кусочкам растащили на гнёзда крикливые чайки, а имя с Сэмом осталось навсегда.

Так оно было или не так, теперь уж точно никто не помнил, но легенду уважали и пересказывали молодым. Как и историю появления прозвища Гусси — историю, может, не столь романтичную, но тоже уходившую корнями в доармейские ещё времена.

В ту стародавнюю эпоху особо модными считались футболки, которые в немыслимых количествах штамповали китайцы, начинавшие потихоньку осваивать соседский потребительский рынок. Майки оптом скупали уже просёкшие вкус быстрых денег советские кооператоры. Они спарывали бирочки Made in China, пришивали на их место другие, Made in Francia, а то что получалось, внедряли втридорога в широкие народные массы, которые как раз очень своевременно для кооператоров осознали, что одежда на свете бывает не только отечественных трикотажных фабрик.

Ткань у китайцев, похоже, имелась лишь одного цвета, зато ниток самых разных было просто завались. Поэтому майки получались все как на подбор чёрными и отличались друг от друга только цветом яркой надписи на груди и, конечно, её дизайнерским содержанием — Chanel, Dior или Armani. Гарику досталось вышитое золотом слово Gucci — и с тех пор никто уже никогда не вспоминал, что раньше он был Гариком.