Карась в своей средней школе трудился ночь через две, и ночь через две в его сторожке собиралась компания, единственной относительно постоянной составляющей которой был зеленоватый портвейн или того же оттенка пиво в больших стеклянных банках — это если работал ларёк по соседству. А если не работал, звали Савву. Человек он, конечно, не самый компанейский, но его карманы всегда были туго набиты заранее измельчённым, просушенным и просеянным гербарием, который с успехом компенсировал присутствующим отсутствие как бы янтарного напитка.

Состав присутствующих, в отличие от типа и цвета зелья, варьировался изрядно. В школе у Карася побывали, кажется, все: абитуриенты и институтки, аспиранты и учитель труда С. Б. Водолей, моряки торгового, рыболовецкого и военно-морского флотов, ответственные работники, торчки и фотохудожники, бывшие и будущие уголовники, музыканты разных направлений и Алик Аликович Худогин. У него был рост примерно метр двадцать, тяга к весёлым компаниям, прозвище Хотдогин и слава человека, которого по общаге № 1 лично носила на руках Ираида Вершинова. Студентка Ираида обладала эпическими габаритами и умением напиваться до такого состояния, что её сторонилась даже Дядя Галя, которая вообще-то не боялась ничего.

Дядя Галя проводила дни в бытовке четвёртого этажа в задумчивой позе, прикуривая одну беломорину от другой. На Дяде Гале всегда был байковый халат, мужские сандалеты коричневого дерматина на босу ногу да лыжная шапочка, в которой многие подозревали латентную балаклаву, но уточнять не пытались: Дядя Галя к общению не располагала. И когда она сама, без приглашения к разговору, вдруг поведала общаге № 1о рандеву Ираиды с Аликом Аликовичем, ни у кого не зародилось и тени сомнения в правдивости повествования: обвинить Дядю Галю в наличии фантазии было бы действом не менее безумным, чем попытка объяснить тайну рождения сына человеческого происками безродного еврейского плотника.

Ираида Вершинова, со слов явно потрясённой рассказчицы, случайно наткнулась на Алика Аликовича в коридоре и тут же водрузила его к себе на грудь, а на вялую попытку сопротивления отреагировала спокойно и где-то даже философски.

— Забудь об этом думать, мой мальчик, — сказала она, пришепётывая из-за свисающего с губ тлеющего бычка.

Потом отбросила в сторону шнур трёхпрограммного радиоприёмника «Орфей-301», который по пьяной лавочке принимала за беспородного, но всё равно любимого щенка, расправила юбку свободной рукой, подтянула гольфы и понесла Хотдогина по коридору, вышагивая в ритм самолично исполняемой речёвки: