Этот вопрос меня ошарашивает, и я, спрятав руки в карманы, прочищаю горло.

– Прекрасно. У Сэла все прекрасно, – отвечаю я. – Тетя сказала, что возник какой-то вопрос с полем?

Он делает мне знак пройти на кухню, где на столе разложены чертежи и документы.

Комнату покрасили в белый, а еще поставили новый гарнитур. Когда мы въезжали в этот дом, тут толком ничего и не было подготовлено. В углу стояла коричневая плита, выпущенная в семидесятые годы – она-то и согревала весь дом, а заодно и воду в бойлере. Папа сколотил что-то вроде шкафчиков и поставил разделочный столик, найденный на помойке, а мама сшила на машинке лоскутные занавески и завесила ими шкафчики. Она говорила, что ей нравится этот стиль – как во французском деревенском домике, – но, само собой, занавески приходилось регулярно стирать, а это лишняя работа. Впрочем, мама, по ее собственным словам, не возражала.

Новый гарнитур явно куплен по дешевке, но зато у шкафчиков нормальные дверцы. Я думаю о мальчишках, которые вот-вот сюда въедут, и о том, что уж им наверняка будет не стыдно звать в гости друзей после школы. Как-никак теперь кухня хотя бы похожа на кухню.

– Вот, – говорит хозяин дома, тыча мясистым пальцем в большую карту. – Вот о чем речь.

Я наклоняюсь поближе. На схеме виден сам дом приходского священника, а поле, о котором идет речь, находится примерно в четверти мили от него. Мы с Сэлом иногда срезали через него путь, когда шли в город. Это кусочек земли примерно вдвое меньше футбольного поля, окруженный фермерскими угодьями и выходящий прямо на проселочную дорогу, в стороне от которой виднеется старая ветхая бойня.

– Однажды твой отец сделал для меня кое-какую сверхурочную работу, – поясняет мистер Жирдяйс, – но из-за кризиса я был не при деньгах. Мы договорились, что вместо них он получит поле.

– Давно? – спрашиваю я, гадая, почему папа ни разу об этом не упоминал.

– Вскоре после вашего переезда. Официально мы нашей договоренности не скрепляли, все-таки на юриста нужны деньги, но поле все равно отошло ему. Ох и славный малый был твой отец. Честный человек, совсем как я. Но, полагаю, теперь ты захочешь все оформить по закону. Держи, – он достает из кармана визитку и протягивает мне. – Позвони мне на неделе, и мы запустим этот процесс. А, еще, возможно, понадобится грузовик. Помнится, твой отец оставил на хранение кучу хлама в здании скотобойни. Всякие коробки, мешки и так далее.

По спине пробежал холодок.

– Честно говоря, я бы хотел взглянуть на все это, – говорю я, прочистив горло.

* * *

Выхожу из дома и шагаю через сад в сторону поля. Запах краски становится все слабее, пока я иду мимо старой маминой грядки, на которой она выращивала овощи, теперь густо заросшей сорняками, и обсерватории, утонувшей в море ежевики. Я иду через лужайку, где мы с Сэлом играли в футбол, оставляю позади кусты, в которых мы разбивали лагерь, ныряю под кроны деревьев, по которым мы лазали. Я ни разу не оглядываюсь, даже когда выхожу из калитки и поворачиваюсь вполоборота, чтобы прикрыть ее за собой.