Мама бросала взгляд на папу, который в это время подбрасывал ветки в костер или изучал карту, а потом целовала Сэла в лоб и говорила:

– Мне надо домой. Дела ждут. Повеселитесь-ка без меня, мальчики!

Потом она уходила, и мы вновь оставались втроем.

В тот раз папа учил нас разжигать костер.

Каждый должен был отыскать чуть изогнутую ветвь платана и связать ее концы шнурком, чтобы получился лук. Потом папа показал нам, как вырезать дощечку для розжига и углубление в ней, о которое потом будет тереться трут. Повертев лук от силы минут пять, Сэл начал жаловаться.

– Нужно подождать, – заверил нас папа. – Ругаться на огонь нет смысла. Он ждет своего часа. Все зависит от твоей сноровки и мастерства – словом, от тебя одного. Если ты все правильно вырезал, если трения достаточно, то искра вспыхнет. Причина и следствие, помнишь? Но нужно время.

Сэл сдался. И отправился к ручью смотреть на рыбок.

Еще через пятнадцать минут вращений лука моя дощечка наконец задымилась.

– Смотрите! Смотрите! – закричал я.

– Ну, что я тебе говорил? – сказал папа, похлопав меня по спине.

Уж не знаю, почему Сэл не приходил от всего этого в особый восторг. Мы с ним оба тогда обожали «Швейцарского Робинзона», особенно сцены, где герои строили домик на дереве и бились с пиратами. Мы каждый день после школы играли в саду, представляя, что сооружаем лагерь и охотимся за дикими кроликами к ужину. И Сэл в этих играх всегда лидировал.

Но в те выходные он без конца охал, вздыхал и ныл, что ему страшно скучно. И когда он отравился водой из ручья, нам ничего не оставалось, кроме как пораньше сняться с места и вернуться домой.

Вещи несли только мы с папой. Увидев, как мы плетемся по саду, мама выскочила нам навстречу и обняла Сэла, а потом уложила его в постель и стала гладить по голове. Время от времени его тошнило в тазик. Папа убрал снаряжение в гараж и засел в доме с газетой.

Никто и не вспомнил о том, что я разжег костер.

* * *

Я сорвал пластмассовые бусины с одного из маминых дешевых ожерелий, а из веревочки, на которую они были нанизаны, смастерил тетиву. На моей памяти она это украшение, очень похожее на те, которые Мадонна наматывала на запястья, никогда не носила. Я не видел на ней этой вещицы, и именно поэтому мне ничего не стоило ее уничтожить, причем по собственной воле. Казалось, что она ей и вовсе никогда не принадлежала.

Я изготовил трут и дощечку с помощью перочинного ножика, висевшего на моей связке ключей. Папа всегда называл его «швейцарским армейским». Видимо, слово «перочинный» звучало по его меркам слишком уж скромно и незначительно, а вот отсылка к военному миру давала повод вспомнить армейскую службу. Дни, когда он ощущал себя чем-то большим, чем мы.