Ни за что не стану соляным столпом.

* * *

Все точно так, как я помню.

Иссохшее поле с торчащими кое-где пучками высокой травы, одинокими и поникшими, будто им в свое время не дали шанса разрастись. По краям зеленеют раскидистые старые деревья, отбрасывая тень почти на все пространство. Старое викторианское здание бойни тоскливо примостилось в дальнем углу, черепичная крыша уже начинает осыпаться. Плющ цепко оплел длинными пальцами ветхие стены, словно желая задушить здание, построенное людьми, которых давно уже нет в живых. Природа всегда побеждает.

Я обхожу постройку и слышу журчание воды: из-под забора выбивается ручеек. Он лентой змеится по соседнему полю, а здесь, по эту сторону ржавой железной ограды, тянется всего на несколько футов и потом снова ускользает за забор. Задумываюсь о том, до чего странно делить землю именно так и сколько смертоносных войн разгоралось из-за воды – воды, которая бежит себе вдаль, не ведая преград и оков.

Пол Мендоса посмотрел бы на это поле, которое может похвастаться и дорогой, а значит, связью с внешним миром, и водой, которая есть жизнь, и нашел бы это место прекрасным.

Вход на бойню зарос, и я, взяв увесистую палку, пробиваюсь сквозь ветви ежевики. Шипы впиваются в кожу, оставляя на ней отметины. Слизываю кровь с самых глубоких.

Расчистив путь, я дергаю за деревянную шероховатую дверь, но она не открывается – еще бы, ведь внутрь многие годы никто не заходил. И все же она немного поддается, и я, отступив на полшага назад и взявшись покрепче за дверную раму, пинаю ее со всей силы. Дверь распахивается, стукнувшись о стенку, я захожу внутрь.

Пятна высохшей крови с жутким размахом покрывают плиточные стены. За годы она успела почернеть.

Посреди, будто в пещере Аладдина, высится гора несметных сокровищ – коробок, старых чемоданов, сундуков, больших пакетов на застежке. Вместо золота тут навалены книги, вещи, коробки с пластинками. Посреди всех этих залежей тянется тропа.

Так я и знал.

Закрываю лицо руками, и все погружается во тьму, все пропадает в небытие, и остается только звук моего дыхания. Я раздвигаю пальцы, но коробки, точно по волшебству, никуда не исчезают.

Она все это время была здесь.

Первая сумка забита ее платьями. Мелкий горошек и цветочек, бледные полосы и леопардовый принт – узоры, которые я видел каждый день. Достаю одно и поднимаю повыше. Это летнее белое платье в красную крапинку, и за тридцать лет, что оно пролежало сложенным, складки успели пожелтеть. Я помню, как оно висело в мамином шкафу, где мы с Сэлом прятались, и от подола всегда пахло мамой. Я подношу ткань к лицу и глубоко вдыхаю, но запах, конечно, давно выветрился.