Он делает вид, что уверен. Я делаю вид, что верю.

Иначе не знаю, как нам это вынести.

– Все закончилось, Сонь. Сегодня все закончилось.

В тот момент расспросить не успеваю. Только всхлипываю и киваю. Нас просят спуститься. Я почти что сама, своими силами, с этим справляюсь.

А вот оказавшись на земле, растерянно оглядываюсь.

Полыхающее пламя. Множество машин и людей. Крики и суета.

Конец света уже наступил?

Слава Богу, долго находиться среди этого хаоса не приходится. Вместе с еще несколькими пострадавшими меня грузят на одну из обычных «скорых». Не сопротивляюсь только потому, что Даня утверждает, что повезут нас в ту же клинику, в которую доставят Георгиева.

– Я приеду следом, найду тебя и заберу к Сане. Просто пусть тебя для начала осмотрят, ок? Чара уже выехал с чистыми вещами по тому же адресу.

Снова киваю. Сжимаю его ладони в знак благодарности, которую сейчас выразить не могу. Даня отвечает тем же. А затем отступает, закрывает дверь, хлопает по стеклу ладонью, давая водителю какой-то знак, и мы уезжаем.

Когда-то я не любила молиться. Раздражало, что мать заставляет это делать. Это казалось скучным и в целом было не нужно. Но сейчас… Я неистово молюсь до самой больницы.

За Сашу, конечно.

От мыслей, что он может умереть, мое сердце разрывается снова и снова.

Так больно… Так, Боже мой, больно… Никакая ревность, никакие свадьбы, никакое предательство любви никогда не сравнятся с тем ужасным допущением, что человека, который является всем твоим миром, может больше не быть на этой земле.

Это казалось мне ужасным, когда снились кошмары. Но реальность все равно оказывается чудовищнее. Я оглушена этой суровой истиной. Меня будто зажали в тиски. И с каждой секундой давление только усиливается. Возможно, это просто психосоматика, но факт в том, что мука настолько страшная… Кажется, будто мне этими тисками дробят кости.

– Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста… – бормочу я, когда не остается сил выдавать более связные мольбы.

– Все будет хорошо.

Сколько раз за сегодняшний вечер я слышала эту фразу? А? Не сосчитать.

Смотрю на женщину-фельдшера и просто не знаю, как на это реагировать.

В больнице подобное повторяется, когда я, едва оказавшись в приемном покое, начинаю настойчиво добиваться какой-либо информации о доставленном к ним пациенте по имени Александр Игнатьевич Георгиев.