Наверное, я не должна ее жалеть… Хотя почему не должна? Я же человек, в конце концов. То, что она творила при жизни – сугубо ее ответственность. А мое сострадание к людям – это моя сущность. Моя духовность.

Из глаз проливаются слезы. Я не препятствую. Позволяю им стечь.

– Ужасная смерть… Она так боялась… – произношу я, продолжая шагать. – Я пыталась ей помочь… Но не смогла… – вспоминаю ее последний взгляд, и изо рта вырывается громкое всхлипывание.

Даня вздыхает и тут же тормозит меня. Прихватывая за плечи, заставляет посмотреть в глаза.

– Уж твоей вины во всем этом точно нет.

– Жаль ее… – выплескиваю я с новой порцией слез.

– Дурочка ты, – выпаливает Даня сердито. Вздыхает и, прижимая мою голову к своей груди, обнимает. – Нам ее жаль, потому что мы – здоровые люди, – выдыхает тихо.

Нам… Вот, значит, как.

Всхлипываю и обнимаю его крепче.

Как только острая фаза переживаний идет на спад, мы движемся дальше. Уже молча. Наверное, Шатохин понял, что обсудить все события без эмоций сейчас не получится, а нам нужно беречь силы.

Едва мы выходим на нужном этаже, меня начинает трясти.

Я осознаю, что где-то совсем рядом мой Сашка… Что в эту самую секунду врачи борются за его жизнь… Что он может умереть… И меня накрывает новая волна отчаяния, страха и боли. А когда я вижу отражение всех своих эмоций и чувств на лице Людмилы Владимировны, меня просто разрывает.

Я сама еще не стала матерью, но в ту безусловную всеобъемлющую любовь, которую эта женщина испытывает к своему единственному ребенку, сейчас верю безоговорочно. Она, как и я, готова отдать жизнь за него. Она уже умирает.

И снова мою душу сминает невыносимое чувство сострадания. Оно примыкает к моим собственным переживаниям и сражает меня такой мощью, что я уже не могу сдержаться. Поймав полный горя взгляд Людмилы Владимировны, с рыданиями бросаюсь к ней и крепко-крепко обнимаю. Она, если судить по оцепенению в теле, от такого поступка теряется. Но не отталкивает меня. А спустя мгновение… Ад, должно быть, замерзает. Потому что она обнимает меня в ответ и даже гладит ладонью по голове.

– Мне так жаль… Простите меня… Простите…

И за то, что летела в Одессу, не посоветовавшись ни с кем. И за то, что собиралась свидетельствовать против нее. И за то, что подвергла опасности жизни многих людей.

– Не ты это начала.

В ее голосе траур и мрак. Но именно эту фразу я запомню до конца своих дней. Это признание важно для нас обеих. Выдать его в этой ситуации мог только очень сильный человек.

А дальше мы садимся на стулья у стены и принимаемся ждать. И это мучительное ожидание такое долгое, что кажется, будто кто-то умышленно растянул каждую секунду в час. Время просто стоит на месте, а ты за этот чертов период столько всего переживаешь, сколько не пережил за год.