— Отныне мы с тобой ни жена и ни муж, Катя, — он делает шаги по направлению выхода из кухни. — Можешь не переживать, я останусь ночевать у друзей, по крайне мере они мне не изменяют.
И он уходит. Последняя пуля оказывается в непробиваемом стекле, и оно лопается. Осколки градом обрушиваются на меня, и вместе с ними слезы обжигают мои щеки. Я плачу и плачу, царапаю себе лицо в попытке вернуть все назад. Все мое нутро извергается потоками нескончаемых слез, копившиеся годами, словно дамбу взорвали динамитом.
— Я…не. хотела этого, — трясусь от раздирающегося рыдания и закрываю лицо руками.
Чего именно я не хотела, мне так и не удалось понять.
Проходит минута, пять минут, десять, а я все также стою на кухне и плачу в пустоту, пока в коридоре не слышится шуршание, впоследствии сменившееся хлопаньем двери. Грудь сдавливает в тиски, и новая порция воды уже готова вырваться наружу. Я поступила нечестно к своему законному мужу, и ношу на себе этот груз, но почему во мне противоестественно быть с Мишей? Я должна раскаиваться за свой грех, заставить себя что-то сделать, лишь бы унять ноющую тупую боль в сердце. Вместо этого я продолжаю смотреть в черную пустоту коридора, надеясь, таким образом, все сможет по щелчку измениться. Так не бывает. Что за недолгое время изменилось во мне? В нас?
Выходить на утреннюю смену было через силу. До часу дня у меня стояли мокрые глаза, но я клялась себе, что не стану устраивать ни при детях, ни при посторонних культовую драму кино. Отсутствовало и настроение для проведения занятий, улыбки до ужаса напоминали Джокера, все мои движения выходили неповоротливыми и медленными. Няня Таня приметила мое поникшее состояние и бледность, и ничего не оставалось, как придумать оправдание с недомоганием. Даже дети старались как меньше мне надоедать, потому что видели, все чего я хотела в те мгновения — сбежать на край света.
Отработав смену, я позвонила Насте для того, чтобы спросить о возможности приехать к ней прямо сейчас. Она не противилась и с радостью ожидала моего визита после долгого молчания, хотя я догадывалась, что по моему голосу можно было разоблачить мотив. Несомненно, нельзя было так нагло врываться к человеку, кто вряд ли смог бы повлиять на состояние моей жизни, если в своей-то кавардак. Но Настя, именуемая «мама», всегда старалась нас вытягивать из пучин ада.
Пока я ехала к ней через пятнадцать кварталов, мой телефон разрывался звонками от Семена. Я мимолетом кидала взгляды на дисплей, обдумывала вариативность последствий этого разговора, что однажды чуть не врезалась в задний бампер какого-то здоровяка. И, пускай ключом била потребность услышать родной хриплый голос и возможность позабыть на миг неудачи, мне пришлось отключить на время телефон, чтобы погрузить себя в томление моих ошибок.