Вот только Беа – надо вспомнить об этом, когда придет время, – всегда была смелей Лоренцо. И потому двадцатого ноября 2004-го был объявлен наш триумфальный выход в свет. Я так волновалась, явившись на пятнадцать минут раньше и ожидая ее на единственной скамье, не занятой увлеченно обжимающимися парочками; наконец-то я заслужила место под солнцем. Которое в ту субботу светило бледно из-за разгулявшегося сирокко. Очертания Эльбы, замутненные влажностью, стали почти неузнаваемы. Церкви, дома, стены старого города вырисовывались едва заметным барельефом под белым нависающим небом. В воздухе висела соль. Волосы, куртки, газеты, пластиковые пакеты мотались на ветру, надуваясь и сминаясь. И вот на этом бесцветном и слегка апокалиптическом фоне ровно в пятнадцать часов возникла Беа.

Поражающая стрелами, как Аполлон; узнаваемая за километр; центр притяжения, к которому, словно намагниченные, стекались все взгляды.

Было ясно, что и ее по-прежнему не любят, а она желает этого так же отчаянно, как я; вот только выглядела она еще более неприятной и высокомерной, чем обычно, да еще оделась… Все та же разница между нами: она себя показывает, я нет. Беа, материализовавшись где-нибудь, изменяла температуру окружающей среды. Я хотела лишь не быть такой, какой была, а она создавала ослепительный образ, о котором уже тогда мечтали все девушки, кроме меня.

Какой образ? Хочется сразу ответить: что она нравится, что излучает красоту. Но Беа никогда не способствовала всеобщему согласию, а напротив, везде вносила разлад. Она была красива; многие могли бы так же, замазав прыщи и сделав небольшую пластику. Но откуда бралась ее сила? На самом деле ее не волновало мнение других, она всех водила за нос, разжигала всеобщий интерес и влекла к себе содержащейся в ней неразрешимой загадкой.

Я написала выше: «все девушки, кроме меня».

Подняв голову от компьютера, я пытаюсь понять, правда ли это.

И смотрю на себя в тот день: рост метр с кепкой, на голове капюшон; на толстовке утюгом приклеена картинка с серпом и молотом. Адидасовские «газели», широкие джинсы: хоть задница у меня была нормальная, показывать ее было стыдно. Груди я тоже стыдилась – ощущала себя виноватой за то, что она есть. Я боялась, что меня ликвидируют как вредоносный элемент, если я надену что-то с вырезом. Боялась, что посмотрят на меня – и заподозрят. И потому сжималась на скамейке, пряталась в куртку брата, чтобы сделаться маленькой, невидимой, в то время как Беа, наоборот, вырастала с каждым шагом и казалась монументальной.