Она плыла ко мне, парализовав жизнь на площади; на нее словно были направлены прожекторы, и ряды фотографов готовились вскинуть свои камеры. Боже, как же она вырядилась! Кожаная мини-юбка, едва прикрывавшая пах; блузка черного шелка, полупрозрачная и полурасстегнутая, так что видно было полбюстгальтера; тонкое пальто до пят верблюжьего цвета, нараспашку, разумеется; и шляпа с длинными полями, из-под которых струилась восхитительная грива платиновых волос – выпрямленных, что было довольно смело с ее стороны при такой-то влажности.

Она словно вышла из вестерна, или со страниц «Плейбоя», или с карнавальной вечеринки в школе. На самом деле одевалась она примерно так же, как и сейчас. Только это было в Т. с его тридцатью пятью тысячами жителей и пятнадцать лет назад. Пенсионеры из бара «Старая пристань» отложили карты и с ужасом воззрились на нее, не в силах подобрать какое-нибудь определение.

– Это ты перестаралась, – сказала я, как только она уселась рядом.

– А я тебе на следующий день рождения доспехи подарю.

– Ха-ха, – изобразила я смех.

Она на самом деле пыталась одалживать мне свои вещи, как-то облагородить меня. Но вскоре бросила: дохлый номер. К тому же так она на моем фоне еще больше выделялась.

Она с довольным видом разглядывала свои лаковые сапоги на шпильке:

– Моя первая зарплата, Эли. Глянь, какая шикарная инвестиция.

Сапоги были сногсшибательные. Даже я смотрела на них с некоторым интересом, который, правда, тут же подавила. Я на шпильках ходить не умела и выглядела бы смешно, но суть была не в этом, а в чувстве вины. В сапогах я видела не товар, а символ. Время, потраченное эксплуатируемыми работниками, низкооплачиваемый труд; капитализм, то есть зло; ложь, вынуждающую тебя хотеть все больше; только приобретать и никогда не терять. Ко всему прочему эти соблазнительные каблуки напоминали о подчинении женщин мужским желаниям, о тысячелетнем рабстве половины человечества.

Я всегда так утомительна, да. Но и мир вокруг тоже.

– Ты почти раздета, – упрекнула я. – Как ты не мерзнешь?

– Холод – это состояние души. – Беатриче поднялась, с вызовом огляделась. – Покажем этому городу, кто мы есть.

И мы пошли: она светясь, а я уныло. Она – уверенно вынося вперед изящную ногу, а я – смешавшись, опустив глаза, навострив уши в ожидании смешков. Адреналин уже растворился, уступив место раскаянию: лучше было не выходить из своего укрытия. Среди всех этих магазинов, в толпе сверстников я ощущала себя словно в лесной чаще ночью среди волков. Парни из технологического были высокие, как Лоренцо; едва наметившаяся щетина на подбородке, спущенные по моде джинсы. Я поглядывала на них исподтишка, не осмеливаясь ни на что другое, страшась, что меня узнают и засмеют. Только теперь понимаю: это я хотела всем нравиться, особенно мужчинам, и потому наказывала себя и одевалась по-мужски. Беатриче важно было лишь вызвать шквал реакций, утопить одну за другой остальных девчонок своим намерением, одним своим присутствием. Потому что она всегда была на войне, в любом месте и в любое время. Эпичность ее души проявилась с размахом в тот день.