Сейчас я наедине со своей памятью. И словно в кино, где я единственный зритель, передо мной разворачивается сюжет о том, как мы идем по корсо Италия. Мы просто две девчонки; одна одета богиней, другая нищенкой. Держимся за руки, пошатываемся. Она цокает впереди, я позади. Я поневоле испытываю приступ нежности, мучительной, материнской, к нам обеим. «Куда вы собрались?» – хочется спросить. И предупредить: не ходите к закусочной, там одни козлы собираются. Нас и в грош не оценят, даже Беатриче – хоть и красивую, но такую одинокую и провинциальную.

Мы неустойчиво продвигались по брусчатке, словно по линии огня. Беа крепче сжимала мою руку, когда мы приближались к залу с игровыми автоматами (по-моему, единственному в Европе), к кафе-мороженому Top One, в обиходе «Топчику», к скамейкам, где сидели те, кто чего-то стоил: красавчики, красотки. Она тоже ощущала на себе все эти взгляды. Только я хотела от них сбежать, а ее они возбуждали. Испытание огнем. Не фотка, выложенная в блог в ожидании комментариев, а реальная жизнь: плевки в лицо, подростки из Т., которые не преминут облить тебя грязью, оскорбить перед всеми.

Мы дошли до закусочной, и началось.

– Барби, брось вилять своей вислой жопой, она от этого не поднимется.

– Красивая шляпа! А где твои коровы?

– Здорово, прыщавый ковбой!

Держа в руках жирные бумажные пакетики с картошкой фри или кусками пиццы, они нападали по большей части на Беа; вероятно, не хотели стрелять в «красную». Однако некоторые этим не заморачивались:

– А где она откопала эту карлицу коммунистическую? В Бергамо, в Брешии?

– В смысле любительницу поленты?

– Ага, красноволосую.

– Бедняжка: Лоренцо Великолепный наставляет ей рога по всей Болонье.

Я сидела униженная, страдающая, без дыхания под градом ударов; сердце остановилось, слюна не шла, глотнуть было невозможно. Жестоко. Теперь, спустя время, я пытаюсь влезть в их шкуру: провинциальная жизнь нелегка – ни амбиций, ни мечтаний. Эти стервы уже в восемнадцать знали, что там же и постареют, останутся навсегда. Неудачный брак, нестабильная работа, каждый цент на счету, одежда линяет после трех стирок; родственники везде суют свой нос, все вокруг сплетничают, осуждают. Но что они знают? О том, каково готовить каждый вечер под хныканье детей, о смертельной скуке, о ссорах, о телевикторинах? И никакого облегчения в виде чего-то непредвиденного, захватывающего, уносящего прочь. Я понимаю, почему они казнили тех, кто, как мы с Беа, полагал, что имеет право на лучшую жизнь.

– Вы кем себя вообразили? – кричали нам в тот день на пьяцце Грамши. – Приперлись как на подиум! Всем тут на вас насрать, возвращайтесь в свой цирк, обезьяны!