И вот опять: сколько раз я порывалась постучать? Спросить: почему, Беа? Ведь это твой парень, твой первый. Может, ты и не влюблена в него больше, но все же хорошо к нему относишься, ты привязана к нему, я знаю, я уверена. И потом, почему именно сегодня? Даже меня не поздравила.

Но я безмолвно опустилась на пол, прислонившись виском к дверному косяку, и долго слушала эту заглушаемую подушкой боль, эти безутешные рыдания. «Собой становишься, когда предаешь того, кого любишь, чтобы не предавать себя». Почему я не постучалась?

Потому что знала, что я – второй камень на ее шее.

* * *

Наступил май, потом июнь. Блогеров теперь было много, о Беа начали говорить, и она со своими дефиле и фотосессиями снова стала хорошо зарабатывать, как при Джинерве. Она уже была почти как нынешняя Россетти – манеры, цвет волос, очищенный от тосканского акцента выговор. Для завершения образа не хватало лишь одной детали, последнего, но решающего штриха. Но чтобы добавить его, требовалось сначала избавиться от меня.

Дома она проводила гигиенический минимум времени – сходить в душ, переодеться. Ничего мне не рассказывала, всегда витала где-то там, снаружи. И лишь наружность имела значение: ведь мысли не видно, а тело и одежду – да. Она стала высокомерной, я ее просто не узнавала. Я же, со своей стороны, чванливо сидела под университетскими фресками, ходила на занятия по романистике в полной уверенности, что держу в руках ключи от будущего, и в очередной раз не захотела или не сумела увидеть, на сколько тысяч километров отдалилась от меня Беатриче.

Однажды она меня даже прямо спросила: «Почему бы тебе не сменить факультет, Эли? К двадцатому году кругом будет один сплошной интернет, никто не будет читать книги. Литература уже устарела, как ты этого не видишь?»

Но я сейчас вообще-то о другом.

Прошли май, июнь, близилось девятое июля. Однажды Беа ворвалась ко мне в ванную. Заперла изнутри дверь на ключ, уселась на край ванны напротив меня – а я сидела на унитазе – и устремила на меня свои пронзительные глаза.

– Ты меня предала.

– Что?

– Ты только о нем и думала, и весь этот год тоже. И никогда обо мне. Всегда приходила домой и бежала к Лоренцо, даже не взглянув на меня. Вчера купила на ужин лазанью, хотя знаешь, что я не могу ее есть, и вы жевали ее тут у меня на глазах.

– Беа, – прервала я, – ты никогда дома не ужинаешь, кто же знал…

– Ты была моей лучшей подругой, Элиза. Значила для меня больше, чем сестра, больше, чем семья. Ты была мной.

– Я и есть, и всегда буду!

– Нет, – она покачала головой. – Эта наша жизнь втроем была твоей идеей, очень плохой идеей. Этого я тебе не могу простить.