Изящные пальчики Элизы отправили в рот одну ягоду и взяли с тарелки следующую.
– Клубника очень хороша, – сказала она. – Попробуйте, Филипп.
Нет, эта барышня, само собой, просто не знала, что клубника – символ соблазна. Она не могла догадываться о том, сколь неприличное желание возникало у него, Филиппа, когда он видел, как крупная красная ягода приближается к ее разомкнутым губам.
По счастью, тетя Берта остановила племянницу, спросив о какой-то знакомой семье, от которой давно не было вестей. Элиза ответила, а после уже не стала есть клубники. Филипп облегченно вздохнул.
– Чем вы намерены заняться сегодня, герр фон Хоэнхорн? – спросила графиня-мать, сидевшая рядом с гостем.
– Я и сам еще не знаю, сударыня. Быть может, продолжу изучать живописные окрестности Бадена или же удовольствуюсь Лихтенталер-Аллее и садом перед курзалом, ведь лучшего места для пеших прогулок не найти.
– Вы правы. Впрочем, в последние дни город, по-моему, стал немного чересчур многолюден. Прибывают все новые и новые гости.
– К слову о новоприбывших, – промолвила Элиза, – вчера мы познакомились с русским господином. Графом Сергеем Павловичем Ивановым.
Глаза Йозефины широко раскрылись.
– Расскажи! Какой он? Бородатый? В шубе?
Филипп не слишком успешно спрятал улыбку.
– Разумеется, нет, – ответила Элиза. – В шубе ему сейчас было бы жарко.
– А я вот никогда не видела русских! Только французов, швейцарцев и одного англичанина, – пожаловалась Йозефина.
– Наверняка ты видела русских, просто не знала, что они русские, – возразила рассудительная Амели. – На людях не всегда написано, откуда они приехали.
Йозефина надула губы и пребывала в дурном расположении духа до конца завтрака, а затем ушла в классную к фройляйн Леманн.
Филипп в самом деле не знал, чем заняться. Франц отправился в казино, уже открытое в это время суток. Они с мсье де Шарвиллем условились играть в штосс. Возможно, Филиппу стоило, как он и сказал графине, выехать из города? Он мог взять с собою книгу и почитать где-нибудь в тиши, среди зелени.
– Я, пожалуй, прямо сейчас поупражняюсь немного на рояле, – сказала Элиза. – Если только ты,
– О чем ты? Я каждый день, как ты знаешь, хожу к бювету и сегодня тоже не намерена изменять своей привычке, – заявила Берта фон Лаутербах.
– Ты отправишься сразу после завтрака? Но мне казалось, ты говорила, будто хочешь послушать, как я играю новый вальс? Признаться, я ожидала, что у меня будет публика, а вы, стало быть, все уходите? – спросила Элиза, обведя взглядом лица присутствовавших.
Амели вздохнула:
– Я не ухожу, но и слушать тебя по-настоящему не смогу. Фройляйн Леманн задала мне написать письмо на французском. Такое, в котором рассказывалось бы о достопримечательностях Бадена. Я буду в своей комнате. Оттуда рояль слышен довольно-таки хорошо.
– А мы с твоим отцом приглашены к великой герцогине Стефании, – сказала старшая графиня. – Мы отправимся в ее павильон, что на холме Реттиг, сразу же, как проводим тетю Берту до курзала.
– Могу ли я быть вам полезен? – вдруг вырвалось у Филиппа. – Я бы с удовольствием послушал вашу игру.
От неожиданности Элиза на несколько секунд перестала дышать. Опомнившись, она кивнула.
– Сделайте одолжение. Ступайте в салон вперед меня, а я скоро приду.
Через минуту-другую Филипп уже сидел, удобно расположившись, на полосатом канапе, где обыкновенно устраивалась тетя Берта со своей корзинкой для рукоделия. Он странно чувствовал себя в ожидании уединения с Элизой. Впрочем, уединение это обещало быть самым благопристойным: дверь оставалась настежь открытой, а рояль и канапе стояли на значительном расстоянии друг от друга.
Неужто всего неделя прошла с того дня, когда он, Филипп, явился в эту комнату с намерением предостеречь Элизу от опасностей тайной любви? А потом он же и поцеловал ее! Только потому, несомненно, что она сама на этом настояла. Она же, в свою очередь, настояла на этом только потому, что иначе не могла бы писать свой роман. Одним словом, все вполне безобидно.
Ну и где же она? Вот уж несколько раз открылась и закрылась входная дверь: ушли и родители, и тетя Берта, и Франц. Неужели Элиза опять переодевается? Уму непостижимо, по скольку раз на дню дамы меняют свои туалеты!
Солнечный свет проник узкой полоской сквозь стеклянную двустворчатую дверь, ведущую на террасу, и в нем затанцевали пылинки. Потом Филипп услыхал шаги и обернулся.
Элиза и правда переоделась. Теперь на ней было закрытое платье светло-зеленого цвета, не такое широкое, как остальные, и, очевидно, старое. Рукава, присборенные на плечах, дальше сужались. Это соответствовало моде двух- или трехлетней давности, однако было очень удобно для игры на фортепиано. К тому же Филипп и не ждал, что Элиза будет наряжаться для него во все самое новое. А цвет, между прочим, очень к ней шел, да и отсутствие гигантских буфов отнюдь не портило ее.
Кивнув, она подошла к столику, стоявшему у стены, и стала перебирать ноты.
– Может быть, вы хотите услышать что-нибудь определенное, Филипп?
– Нет, играйте, пожалуйста, то, к чему у вас лежит душа.
Слегка нахмурив лоб, Элиза взяла выбранные листы, поставила их на пюпитр рояля, открыла крышку, села и, приготовясь играть, занесла пальцы над клавишами. Филипп глубоко вздохнул, предвкушая музыкальное наслаждение, но Элиза вдруг опустила руки на колени.
– Не согласитесь ли вы переворачивать для меня страницы? – спросила она.
Отчего эта невинная просьба не показалась Филиппу такой уж невинной? Вероятно, потому, что, ожидая ответа, Элиза быстро провела языком по верхней губе, как будто рассчитывала получить совсем не то, о чем попросила. «Нет! – одернул себя Филипп. – Если младшая сестра моего друга – прелестная девушка, это еще не повод искать в ее словах скрытый смысл. Однажды я уже позволил себе лишнее, пусть даже и по собственному ее желанию. Во второй раз я не совершу подобной ошибки».
– Я к вашим услугам, – сказал Филипп, и, сняв перчатки, чтобы удобнее было листать, подошел к роялю.
Ему стоило немалого труда остановить взгляд на нотах, а не на волосах Элизы, которые сегодня были причесаны очень скромно. Как он хотел бы сейчас наклониться к ней, глубоко вдохнуть исходящий от нее розовый аромат, поцеловать белую линию пробора…
Ах, да что же с ним такое творится?!
Пальцы Элизы заскользили по клавишам. Она выбрала сонату Бетховена, в которой грозный темперамент и нежная мелодичность непрерывно спорили друг с другом. Исполнение было вполне достойно концертного салона курзала. В игре ощущалась внутренняя страсть, и, даже не глядя на Элизу, Филипп ощущал, как ее тело покачивается в такт музыке.
Необычайно взволнованный прекрасными звуками, он пожалел о том, что сам не может играть, и невольно сжал правой рукой два поврежденных пальца левой. Он не отпускал их до тех пор, пока не пришло время перевернуть лист.
Вот уж и последняя страница.
Соната была длинна, но показалась Филиппу слишком короткой. Ему захотелось просить Элизу сыграть что-нибудь еще, чтобы он мог подольше оставаться рядом с ней.
Глава 24
Глава 24
Музыка уносила ее в другие сферы. Ни один композитор не был ей так волнующе близок, как Людвиг ван Бетховен. Сейчас она даже ощущала легкое головокружение.
Или причиной тому была близость Филиппа?
Ночью он снился ей. Она льнула к его телу, ощущала прикосновение его ладоней. Сперва он коснулся ее щеки, затем спустил с плеча рубашку и… Здесь она проснулась. Все утро этот сон преследовал ее.
«Я просто даю волю своему воображению, без которого мне не написать следующего письма М.», – убеждала себя Элиза, безошибочно скользя пальцами по клавишам. Эту сонату она могла бы сыграть с закрытыми глазами, и ноты вовсе не были ей нужны. Тем не менее она обратилась к Филиппу с просьбой переворачивать их. Он подошел так близко, что она физически ощущала его присутствие, и это будоражило ее.
Взяв последний аккорд, Элиза с сожалением уронила руки на колени. Несколько секунд Филипп молчал. Затем повернулся к ней и тихо промолвил:
– Это было восхитительно. Спасибо.
Она подняла голову и посмотрела на него.
– У вас болит рука? Вы почти все время за нее держались.
– Если что-то и причиняет мне боль, – правдиво ответил Филипп, – то это не столько сама рука, сколько тот печальный факт, что я не могу играть на фортепьяно. Вследствие одного происшествия два моих пальца сделались почти неподвижными.
Забывшись, Элиза взяла руку Филиппа.
– Вот эти? – спросила она, осторожно погладив четвертый и пятый пальцы. Он кивнул. – Как жаль!
Рука Филиппа, сильная и теплая, спокойно лежала в ее руке. Вдруг ей захотелось приложить его ладонь к своей щеке, чтобы он, как в давешнем сне…
Внезапно осознав, что ни на ней, ни на нем нет перчаток, она испуганно выпустила его руку.
– Это небезопасно, – тихо сказал он, сделав шаг назад, и ее бросило в жар.
– Прошу прощения.
– Не стоит. Мне не было неприятно. Как раз напротив. Именно по этой причине таких… интимных прикосновений следует остерегаться.
– Чем же они угрожают?
– Влюбленный мужчина может не сдержать себя.
– В таком случае хорошо, что мы не влюблены друг в друга.