Из половины, оставшейся на противне, сочилась фиолетовая ягодная начинка. Рука Бернадетт задрожала. Артур быстро подошел и забрал у нее поднос.

– Упс. Вы садитесь, а я приберу. Только схожу за совком и щеткой. – Вернувшись, он наклонился с совком и услышал, как в спине хрустнуло. И тогда же заметил, что глаза Бернадетт наполнились слезами. – Ничего страшного. Добрая половина еще осталась. Знаете, я до сих пор не знаю, как правильно ее называть.

Бернадетт прикусила щеку.

– Эти ягоды называют по-разному – и черника, и голубика. – Голос ее дрогнул. – Помню, я собирала их, когда была девочкой. Моя мать всегда догадывалась, где я была, когда я приходила домой с фиолетовым языком и фиолетовыми пальцами. Они были такие вкусные, когда берешь с куста. Мы обычно заливали их соленой водой, и все маленькие червячки выползали наружу. Раньше, когда я ела пирог, мне было интересно, остались там эти жучки или нет.

– Они попадали в духовку, – заметил Артур.

– Пусть бы лучше сгорели, чем утонули. В любом случае, не самая лучшая смерть.

– Не думаю, что бывает хорошая смерть.

Разговор получился не очень приятный.

– Да. – Бернадетт уставилась в окно.

Артур тоже выглянул наружу.

Фредерика вполне благополучно расположилась в рокарии. Ограда осталась высокой. Он ждал, что Бернадетт скажет что-нибудь насчет погоды или сада, но она молчала. Похоже, происшествие с пирогом сильно ее расстроило, и Артур ломал голову, пытаясь придумать, что бы еще сказать. Пожалуй, общей темой могла стать еда.

– Знаете, в Лондоне я съел сэндвич с колбасой, сидя прямо на траве. Он был такой жирный, залитый кетчупом, и в нем был жареный лук. Ничего вкуснее я не ел за всю жизнь. Кроме, конечно, ваших пирогов. Мириам считала верхом невоспитанности есть горячую пищу на улице, в общественных местах, особенно во время прогулок. Я чувствовал себя немного виноватым, но и одновременно свободным.

Бернадетт отвернулась от окна.

– Карл требовал ростбиф каждое воскресенье. У них в семье так было заведено. Однажды я приготовила индейку, и он ужасно расстроился. В его понимании я оскорбила его семейную традицию. Ростбиф в воскресенье давал ему ощущение комфорта. Приготовив индейку, я поставила под сомнение все его воспитание. После его смерти я продолжала готовить ростбиф в память о нем, но мне это никогда не нравилось. И вот однажды я не стерпела и приготовила себе сэндвич с чеддером и маринованным луком. Я едва смогла его проглотить – мне казалось, что я предаю память Карла. Но на следующей неделе я сделала это снова. И то был лучший сэндвич, который я когда-либо пробовала. Теперь я ем то, что хочу, когда захочу. Но я никогда не откажусь от ланча с ростбифом, пусть даже он мне и не по вкусу, потому что Карл был тем человеком, с которым я съела бы любой ростбиф.

Некоторое время оба молчали, думая о своих ушедших супругах.

– У меня есть немного вкусного чеддера из деревни, – сказал Артур. – И всегда есть маринованный лук. Я могу сделать нам обоим по сэндвичу, а потом мы могли бы угоститься вашим черничным пирогом.

Бернадетт уставилась на него с непонятным выражением.

– Знаете, вы ведь в первый раз приглашаете меня на ланч.

– Правда?

– Да. Это очень мило с вашей стороны, Артур. Но я не хочу отнимать у вас время.

– Вы ничего у меня не отнимете. Я просто подумал, что было бы неплохо посидеть вместе за ланчем.

– Для вас это настоящий прорыв. Стремление к социализации. То, что вы захотели общаться.

– Это не научный эксперимент. Я просто подумал, что вы, возможно, проголодались.

– Тогда я приму ваше приглашение.

Сегодня она была какой-то другой. Даже двигалась иначе – не быстро и целеустремленно, а неторопливо и рассеянно, словно думала слишком о многом.

Артур ожидал стычки за контроль над кухней, когда она потребует, чтобы он сел и почитал газету, а сама будет каждые три минуты заглядывать в духовку. Но когда он достал из холодильника сыр, Бернадетт сказала, что выйдет в сад. Она бродила там, пока он разрезал пополам пару булочек и щедро намазал их сливочным маслом.

Впервые с тех пор, как ушла Мириам, он ел дома не один, и ему было приятно в компании. Обычно Бернадетт только приносила рулеты и пироги и строго следила за тем, чтобы он их съел, но сама никогда к нему не присоединялась.

Теперь он виновато вспоминал, сколько раз прятался от нее и ругался, когда приношения падали на коврик, пока он изображал из себя статую. Как она мирилась с его поведением, почему не отказалась от него, оставалось только гадать.

– Ланч готов! – крикнул он в заднюю дверь и, разрезав булочки на четыре части, положил их на тарелку со своей обычной жареной картошкой.

Но Бернадетт не отозвалась, даже не шевельнулась, и ее взгляд был прикован к шпилю Йоркского собора.

Он натянул тапочки и вышел на гравийную дорожку.

– Бернадетт? Ланч готов.

– Ланч? – На мгновение она нахмурилась, словно мысленно была где-то далеко. – Ах да.

Они сели за стол. После смерти Мириам Артур обычно не заботился о том, как подать еду – он просто накладывал ее на тарелку и ел, – но теперь остался доволен тем, как получились сэндвичи. Он разрезал их ровно и разделил четверти небольшим промежутком. Бернадетт села на стул, на котором всегда сидела Мириам. Она занимала больше места и своими рыжими волосами и фиолетовой блузкой напоминала попугая. Ногти у нее были зеленые, того же цвета, что и изумруд в шарме-слонике.

– Так вы, значит, съездили в Париж?

Артур кивнул, а потом рассказал о Сильви и свадебном бутике и о том, как Люси познакомилась с симпатичным официантом. Он завернул лавандовый пакет в розовую папиросную бумагу и вручил его Бернадетт еще до конца ланча.

– Что это? – спросила она, искренне удивившись.

– Просто маленький подарок в знак благодарности.

– За что?

Артур пожал плечами.

– Вы так мне помогаете.

Бернадетт развернула бумагу, повертела пакет и даже поднесла к носу.

– Прекрасный подарок.

Он ожидал, что она улыбнется ему и пожмет руку. Но она этого не сделала, и внутри у него что-то угасло.

Маленький подарок был с его стороны большим жестом. Артур хотел показать, что ценит ее, что она ему нравится, что он дорожит ее дружбой. Он вложил столько чувств в этот пакет. Но откуда ей было это знать? Он пожалел, что не написал что-нибудь соответствующее, особенно учитывая, что она, возможно, переживает трудные времена. Но когда Артур попытался подобрать слова, во рту вдруг пересохло.

– Спасибо вам, Артур.

Они закончили ланч, но ожидаемое успокоение так и не наступило. Живот снова скрутило, и он даже засомневался, что сэндвич и пирог задержатся в желудке достаточно долго. При этом беспокоился он не только из-за Бернадетт, но и из-за ожидаемого звонка Сонни, которая должна была ответить на все его вопросы.

– Вы когда-нибудь задумывались о том, какой была жизнь Карла до того, как вы познакомились? – спросил он как можно небрежнее.

Бернадетт вскинула бровь, но все же ответила:

– Ему было тридцать пять, когда мы встретились, так что, конечно, у него были другие женщины. И он был женат до меня. Я не задавала вопросов, потому что ничего не хотела знать, если вы это имеете в виду. Для меня было не важно, сколько женщин у него было до меня – две или двадцать. Мне жаль Натана. Он был так юн, когда потерял отца.

Артур знал, что может довериться этой достойной женщине, ставшей для него другом, пусть и бывшей сегодня немного отстраненной. Тем не менее расспрашивать ее о медицинском направлении казалось неуместным.

– Вы хотите что-то сказать? – спросила Бернадетт.

Артур закрыл глаза и увидел себя, старика с бледным, сморщенным телом, сидящим голым на стуле. Он увидел, как Мириам соблазнительно улыбается мужчине, пишущему ее портрет.

– Я… – начал он и замолчал, не находя нужных слов и не зная, хочет ли их произносить. – Мне просто интересно, почему Мириам осталась со мной. Я имею в виду… Посмотрите на меня. Я ничего собой не представляю. Ни амбиций, ни драйва. Я не рисую, не пишу, не творю. Я был слесарем, черт возьми. Ей, должно быть, было так скучно со мной.

Бернадетт нахмурилась, удивленная его излияниями.

– С чего бы ей было скучать? Что навело вас на эту мысль?

– Ох, я не знаю. – Он вздохнул, чувствуя, что сыт всем этим по горло. Этой тайной. – У нее была такая захватывающая жизнь до встречи со мной. И она не рассказала мне об этом. Утаила от меня. Мы прожили вместе столько лет, и вот теперь я спрашиваю себя, вспоминала ли она свою жизнь в Индии, тигров, художников и писателей. Жалела ли, что осталась со мной. Она забеременела, и ей пришлось довольствоваться той жизнью, которую я ей дал, когда на самом деле она хотела чего-то другого. – К своему крайнему смущению, Артур обнаружил, что слезы щиплют ему глаза.

Бернадетт как будто замерла, и, когда заговорила, голос ее был спокоен.

– Скучно не бывает, Артур. Иметь детей и быть взрослым – это уже приключение само по себе. Однажды я видела вас двоих на церковной ярмарке. Видела, как вы смотрите друг на друга. Она видела в вас своего защитника. Помню, я подумала, что вы созданы друг для друга.

– Когда это было? – с вызовом спросил он.

– Несколько лет назад.

– Вы, вероятно, ошиблись.

– Нет, – твердо сказала она. – Я знаю, что видела.

Артур дернул головой. Что бы ни сказала Бернадетт, положение уже не исправить. Ему бы следовало держать мысли при себе и рот на замке, а не выдавать свое сентиментальное настроение.