И именно в этом огне, в этой ярости, к ней вернулось осознание. Осознание всего, что он только что сказал. Осознание её полного, абсолютного бесправия. И того, что этот поцелуй — не начало, а конец. Последняя, отчаянная попытка что-то доказать, которая лишь всё разрушает.

С резким, отрывистым криком, в котором смешались ярость, стыд и боль, она вырвалась. Её рука, действуя на чистом инстинкте, взметнулась и со всей силы ударила его по щеке. Звук шлепка прозвучал в салоне оглушительно громко, как выстрел.

Она отпрянула к своей двери, задышав так часто, что у неё потемнело в глазах. Её губы горели, по лицу Адама расползалось алое пятно, а в воздухе витали ошмётки их уничтоженных чувств.

Адам медленно повернул к ней голову. В его глазах не было ни злобы, ни удивления. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота и полное понимание.

— Вот и ответ, — произнёс он тихо, и его голос был до ужаса спокоен. — Это не ревность. Это нежелание маленькой девочки отдавать свою старую игрушку, даже если она ей давно не нужна. Даже если она сломана.

Он провёл рукой по щеке, глядя на её перекошенное от эмоций лицо.

— Знаешь что? С меня хватит. С нас хватит. На этом — точка. — Он откинулся на спинку сиденья и уставился на дорогу. — Оставшиеся дни мы будем вести себя как приличные, воспитанные приятели. Ради Джейка и Эммы. Ради нашего общего здравомыслия. Без сцен, без ревности, без… этого. Я больше даже пытаться не буду вывозить весь твой тупой характер.

Он повернул ключ зажигания, и мотор «Бэтмобиля» заурчал, нарушая оглушительную тишину.

Ивелли сидела, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Её щека горела от прикосновения его щетины, губы — от его поцелуя, а душа — от его слов. Они жгли её изнутри, оставляя после себя лишь пепелище и леденящее душу осознание того, что он прав. И что дверь, которая только начала приоткрываться, теперь захлопнулась навсегда. Адам смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской, пока машина набирала скорость, увозя их прочь от этого места и от последнего шанса, который они только что похоронили в тесном салоне своего старого Ford.

Глава 31. Страусиный заговор

Глава 31. Страусиный заговор

Последующие несколько часов пути стали живым воплощением термина «натянутое перемирие». Адам сидел за рулем, уставившись в асфальт, его профиль напоминал резьбу по камню. Ивелли, прижавшись к своему окну, делала вид, что спит, хотя каждое её нервное подрагивание выдавало обратное. Воздух в салоне был густым и тяжёлым, будто наполненным невысказанными словами и отголосками того яростного поцелуя, который повис между ними невидимой, но ощутимой преградой.

Пейзажи за окном медленно менялись, как декорации в неторопливом спектакле. Бескрайние золотые поля пшеницы уступили место холмистым пастбищам с неторопливыми стадами. Потом дорога нырнула в редкий сосновый лес, где воздух, ворвавшийся в щели, пах смолой и хвоей. Они проезжали через сонные городки, где жизнь, казалось, замерла в сладкой послеобеденной дреме. Всё это пролетало за стеклом красивым, но безмолвным фильмом, который никому из них не был интересен.

Ивелли перебирала в памяти слова Адама. «Маленькая девочка… старая игрушка…». Они жгли её изнутри, вызывая то жгучую обиду, то странное, щемящее чувство стыда. Она украдкой посматривала на его руки, лежавшие на руле — те самые руки, что только что держали её с такой грубой силой. Он поймал её взгляд, и она резко отвернулась, делая вид, что разглядывает одинокий сарай в поле.

Чтобы заглушить тягостное молчание, Адам включил радио. Нашлась какая-то блюзовая станция, и томный саксофон наполнил салон, лишь подчеркивая меланхолию. Он попытался свистнуть под мелодию, но звук получился сдавленным и неуверенным. Он смолк.

Казалось, этот день никогда не кончится.

И вот, когда Ивелли уже начала верить, что они так и доедут до Майами в этой гробовой тишине, Адам внезапно сбросил скорость. Они проезжали мимо поля, усеянного причудливыми скульптурами из ржавого металла, а впереди, у обочины, красовалась самодельная, криво сколоченная, но невероятно многообещающая вывеска. На куске фанеры кричащей розовой краской было намалевано: «СТРАУСИНАЯ ФЕРМА «ВЕСЁЛЫЙ ПТЕНЕЦ»! Посетите наш зоопарк! Сувениры! Самое большое яйцо в мире! Всего 500 ярдов! Стрелка указывала на грунтовую дорогу, уходящую вглубь рощи.

Адам проехал мимо, но затем резко затормозил, съехав на обочину. Он повернулся к Ивелли. В его глазах, ещё несколько минут назад пустых, зажглась та самая опасная, авантюрная искорка, которую она так хорошо знала.

— Слушай, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые нотки озорства. — Я только что понял, что нам жизненно необходимо страусиное яйцо.

Ивелли уставилась на него, не веря своим ушам. После всего, что произошло, это было так нелепо, что у неё даже не нашлось слов для возражения.

— Представь, — продолжал он, его улыбка становилась всё шире. — Мы приезжаем на свадьбу. Все дарят дурацкие тостеры и скатерти. А мы… мы вкатываем на танцпол гигантское яйцо. Это будет легендарно. Джейк оценит.

— Ты совсем спятил? — наконец выдавила она. — Мы не можем просто так взять и украсть яйцо!

— Кто сказал «украсть»? — он поднял палец, изображая профессора. — Мы его… заимствуем. В образовательных целях. Для повышения культурного уровня. Мы же художник и архитектор! Это наш творческий долг — изучить совершенную природную форму!

Он смотрел на неё, и его взгляд был таким настойчивым, таким полным детского задора, что ледяная стена внутри неё дала первую трещину. Уголки её губ дрогнули.

— Это безумие, — прошептала она, но уже без прежней уверенности.

— Самое полезное безумие на свете! — парировал он. — Слушай, наш план безупречен. Я отвлекаю владельца. Говорю, что я известный блогер-натуралист и хочу снять репортаж о его удивительных птицах. А ты… — он многозначительно посмотрел на неё, — ты, с твоей ловкостью и интеллектом, совершаешь тактический манёвр. Одно яйцо. Самое красивое. Они даже не заметят.

Мысль была абсурдной. Преступной. Идиотской. Но после часов давящего напряжения, после всей этой боли и неловкости, она вдруг показалась ей… освобождающей. Это был шанс сбежать. Сбежать от самих себя, от своих сложных чувств, и просто сделать что-то глупое, веселое и безрассудное.

Она медленно выдохнула, и в её глазах вспыхнул ответный огонёк.

— Хорошо. Но только если оно действительно самое большое.

Адам рассмеялся, и это был уже не тот горький смех, что звучал утром, а старый, беззаботный и заразительный.

— Вот это дух! Поехали, партнёр.

Он развернул «Бэтмобиль» и свернул на грунтовую дорогу. Пыльный след поднялся за ними, как хвост кометы, возвещающей о начале безумной миссии.

Ферма оказалась именно такой, как они и ожидали — эксцентричной и немного заброшенной. Домик с табличкой «Офис», несколько загонов с важными, длинношеими страусами, которые смотрели на них с глупым и высокомерным видом. Воздух пах пылью, сеном и птичьим помётом.

План был приведён в действие. Адам, надев самые серьёзные очки и взяв в руки свой блокнот, направился к домику, громко рассуждая о «феномене гигантизма у нелетающих птиц». Ивелли осталась у машины, делая вид, что фотографирует пейзаж, но её взгляд уже выискивал цель.

И вот она её увидела. В одном из загонов, в тени навеса, в гнезде из соломы лежало оно. Идеальное, кремово-белое, размером с небольшую дыню. Яйцо.

Сердце у неё заколотилось смесью страха и восторга. Она оглянулась. Адам у входа в «офис» жестикулировал, о чём-то горячо споря с вышедшим на порог мужчиной в засаленной ковбойской шляпе. Страусы в соседнем загоне клевали что-то в земле, не обращая на неё внимания.

— Так, Ивелли, соберись, — прошептала она сама себе. — Это всего лишь операция «Крем-брюле». Ты составляла бизнес-планы на миллионы. Украсть одно яйцо — пара пустяков.

Она крадучись двинулась к загону. Каждый шаг по гравию казался ей невероятно громким. Она присела у ограды, оценивая обстановку. Забор был невысоким, но страус в загоне был огромным. Он повернул свою маленькую голову и уставился на неё одним глазом, полным немого укора.

— Прекрасная птица, — зашептала она ему, чувствуя себя полной дурой. — Умница. Ничего не замечай.

План был таков: просунуть руку между планками, аккуратно подкатить яйцо к себе и… а дальше она не думала. Дальше — бежать.

Она сделала глубокий вдох и протянула руку. Пальцы дрожали. Она коснулась скорлупы. Она была тёплой и удивительно гладкой. Сердце застучало где-то в горле. Она обхватила яйцо обеими руками. Оно было тяжеленным!

В этот момент из «офиса» послышался раскатистый смех. Похоже, Адам справлялся со своей ролью блестяще. Ободрённая этим, она рванула яйцо на себя. Оно поддалось, перекатилось через низкое бревно, служившее границей гнезда, и оказалось у неё в руках. Она прижала его к груди, как самого дорогого младенца, и пулей рванула обратно к машине.

— Адам! — шикнула она, запрыгивая в салон и пряча добычу у себя на коленях под курткой.

Он, не прерывая разговора с фермером, кивнул ей, сделал вид, что проверяет сообщение на телефоне, и начал отступать к машине, всё ещё улыбаясь и что-то обещая насчёт «широкого освещения в блоге».