— От твоего умения валяться в грязи, скорее, — парировала она, отряхивая джинсы, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Они молча собрали свои немногочисленные вещи и потушили костёр. Дорога обратно к машине была недолгой, но каждый шаг отдавался в Ивелли громким эхом. Она чувствовала на спине его взгляд, чувствовала тепло там, где касалась его рука.

«Бэтмобиль» терпеливый и верный спутник, молчаливо ждал их. И когда Адам открыл ей дверь, Ивелли поймала себя на мысли, что салон пахнет уже не бензином и старьём, а чем-то своим — их мокрыми вещами, сладковатым ароматом яблока, которое она доедала утром, и едва уловимым шлейфом его одеколона, смешавшимся с запахом кожи сидений.

Она забралась на своё место и, к своему удивлению, не стала выпрямлять спину в идеально собранную позу. Она сняла мокрые балетки, поджала под себя ноги, обняла колени и прислонилась головой к прохладному стеклу. Это было её место. Место, которое за дни путешествия приняло форму её усталости, её гнева, а теперь — её странного, зыбкого спокойствия.

Адам завёл двигатель, и привычный рёв мотора показался ей почти уютным. Он выехал на шоссе, и несколько минут они ехали в тишине, но на этот раз она не была неловкой. Она была наполненной. Наполненной шелестом шин, гулом мотора и тысячью невысказанных слов, которые висели в воздухе.

Первым заговорил Адам.

— Знаешь, о чём я только что подумал? — спросил он, глядя на дорогу.

— О том, что страусиное яйцо, наверное, уже начало протухать? — предположила она, закрывая глаза.

— Хуже. Я подумал о том старом споре. Помнишь? В Париже. Ты доказывала, что та поездка была провалом, потому что мы всё время ссорились из-за карт. А я говорил, что это был лучший отпуск, потому что мы нашли тот самый сырный погребок, в который больше никогда не смогли бы попасть, если бы не заблудились.

Ивелли улыбнулась, глядя в окно на мелькающие поля.

— Мы тогда три часа плутали по Монмартру, а ты всё твердил, что чувствуешь дорогу «костями художника».

— И в итоге привёл нас к лучшему виду на город! — парировал он. — И к тому винограду, который ты потом пыталась посадить на балконе.

— Он бы вырос, если бы ты его не поливал разбавленным вином!

— Он требовал аутентичного ухода! Это же французский виноград!

Они рассмеялись. И этот смех был другим. Лёгким, без намёка на старые обиды. Это был смех двух людей, которые вспоминали общее прошлое не как поле битвы, а как сокровище.

— А помнишь, — начала она, чувствуя, как внутри что-то теплеет, — того уличного музыканта с аккордеоном, который играл только одну песню? И мы простояли там, пока он не сыграл её пять раз подряд, потому что ты хотел записать мелодию?

— Да! — лицо Адама озарила улыбка. — А потом я пытался её воспроизвести на том старом разбитом пианино в нашей студии. Соседи стучали по батареям.

— Они не стучали, они объявили нам войну, — поправила она его. — А ты написал на эту мелодию те дурацкие стихи про блинчики.

— Это была ода блинчикам! И они были гениальны! Ты сама смеялась до слёз.

— Я смеялась над твоей рифмой «блинчик-одиночка».

Диалог лился легко и непринуждённо, как будто эти два года молчания и боли не существовало. Они вспоминали смешные моменты, абсурдные ситуации, маленькие победы. Они не говорили о разрыве и предательстве. Они говорили о том хорошем, что было. И в этом был свой, особый вид исцеления.

— Ладно, — сказал Адам, когда их смех наконец утих. — Решено. Сегодня мы находим не просто мотель. Мы находим отель. Такой, чтобы в нём было горячая вода, которая не кончается через пять минут, и чтобы на ковре не было следов неизвестных происшествий.

— Ты уверен, что мы потянем такие амбиции? — пошутила она, и в этот раз в её голосе не было ни капли яда, только лёгкая, почти ласковая насмешка.

— Для такой попутчицы, которая чуть не стала обедом для собак и героиней уголовной хроники из-за страусиного яйца? — он посмотрел на неё, и в его глазах играли искорки. — Потянем. Придётся, конечно, продать почку. Но, думаю, оно того стоит.

Он увеличил скорость, и «Бэтмобиль», словно почувствовав изменение курса, увереннее заурчал, унося их прочь от пыльных обочин и дешёвых мотелей — к обещанию горячей воды, чистых простыней и той хрупкой, новой реальности, что начала рождаться между ними в уютном, ставшем почти домашним, салоне их старого Ford.

Глава 35. Ревнивая жена

Глава 35. Ревнивая жена

Отель «Серебряный лев» оказался именно тем оазисом, который они искали. Не огромный безликий сетевой гигант, а уютное трехэтажное здание из красного кирпича, утопающее в зелени, на тихой улочке маленького, пропахшего жасмином и свежескошенной травой городка.

Когда они вошли в холл, Ивелли невольно задержала дыхание. Здесь пахло старым деревом, половым воском и дорогим кофе. Высокие потолки, темный дубовый паркет, потертый, но благородный персидский ковер и камин в углу, в котором, несмотря на лето, были аккуратно сложены поленья — всё дышало историей и уютом. Это была полная противоположность их первому ночлегу.

— Подожди здесь, — сказал Адам, его голос прозвучал мягко, но в нем слышалась команда. Он кивком указал на глубокое кожаное кресло у камина. — Я всё оформлю.

Ивелли кивнула и опустилась в кресло, с наслаждением ощущая под собой мягкую кожу. Она сбросила с плеч его куртку, все еще пахнущую дымом костра, и закрыла глаза, позволяя тишине и прохладе холла окутать себя. Именно в этот момент её слух уловил приглушенный, но оживленный шепот.

В углу холла, возле высокого фикуса, сидела компания из трех молодых девушек, лет двадцати. Когда Ивелли с Адамом вошли, они явно оживились, перешептываясь и украдкой поглядывая в их сторону. Ивелли не придала этому значения, списав на обычное любопытство в провинциальном городке.

Но как только Адам отошел к стойке администратора, девушки, немного похихикав и подтолкнув друг друга, робко направились к ней. Одна из них, рыжая и веснушчатая, сделала шаг вперед.

— Простите за беспокойство, — начала она, смущенно улыбаясь. — Не могли бы вы… попросить о фотографии?

Ивелли вежливо улыбнулась. Видимо, девушкам понравился интерьер холла, и они хотят снимок на память, а просить помочь с фото у неё, единственной свободной женщины поблизости, было логично.

— Конечно, — сказала Ивелли, уже протягивая руку за телефоном. — С удовольствием вас сфотографирую. Где вам лучше встать? У камина?

Девушки переглянулись и рассмеялись — не зло, а с легкой, доброй иронией.

— Ой, нет! — замахала руками рыжая. — Мы хотим снимок не нас, а с ним! С вашим мужем!

Слово «мужем» повисло в воздухе тяжелым, незнакомым колоколом. Ивелли замерла, её вежливая улыбка застыла. Сердце сделало один болезненный, гулкий удар в пустоту. Мужем? Каким мужем? В голове пронеслись обрывки мыслей: Он женился? За эти два года? И скрывал? Но зачем?

— Я… не совсем понимаю, — выдавила она, чувствуя, как тепло от камина внезапно стало обжигающим.

— Ну, с Адамом Кэмпбеллом! — пояснила вторая девушка, блондинка с восторженными глазами. — Мы его сразу узнали! Мы читаем его блог про «неизвестную Америку»! Он гениальный! И его картины… — она замолчала, смутившись ещё сильнее. — Мы знаем, что он всем отказывает в фото. В одном интервью он говорил, что его жена очень ревнивая и что он принципиально фотографируется только с ней. Поэтому мы подумали… Может, вы попросите его за нас? Вы же его жена! Мы правда его большие фанаты!

Ивелли сидела, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Сначала — ледяной укол ревности и непонимания. Потом — медленное, разворачивающееся, как цветок, осознание. Жена. Ревнивая жена. Это… зачем он обманывает своих фанаток? Она сделала мысленную пометку, что следует спросить об этом позже.

Девушка медленно перевела взгляд на Адама. Он стоял у стойки, заполняя бумаги, его профиль был сосредоточенным и спокойным. И этот образ — её «муж», известный художник и блогер, который отказывает поклонницам в фото, потому что его «ревнивая жена» не одобрит… Это была такая оглушительная, сюрреалистичная правда, что у неё перехватило дыхание.

Это было одновременно и смешно, и безумно трогательно.

— Я… — Ивелли сглотнула, пытаясь вернуть себе дар речи. — Я попробую. Но не обещаю.

Девушки просияли, как три солнца.

Адам в этот момент закончил с оформлением и повернулся, держа в руке два ключа-карты. Его взгляд скользнул по группе девушек, и он чуть заметно нахмурился, предчувствуя недоброе.

Ивелли поднялась с кресла и медленно подошла к нему. Девушки робко потопали за ней, словно за своим послом.

— Адам, — начала она, и её голос прозвучал немного неестественно. — Эти юные леди… являются твоими поклонницами.

Он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, полный немого вопроса: «Ты сейчас устроишь сцену?»

— И что? — осторожно спросил он.

— И они хотят с тобой сфотографироваться. Говорят, ты обычно отказываешь. Из-за своей… ревнивой жены.

Последние слова она произнесла с лёгким, едва уловимым акцентом, глядя ему прямо в глаза. Она видела, как в его взгляде что-то вспыхнуло и погасло. Он всё понял.

Он медленно перевёл взгляд на девушек, которые замерли в почтительном, но полном надежды ожидании. Потом он снова посмотрел на Ивелли. И вдруг его лицо озарила та самая, широкая, обаятельная улыбка, которую она не видела со времён их студенчества.