Его грудь тяжело вздымалась. Он сделал едва заметное движение — не резкий бросок, а медленное, неотвратимое приближение, словно его тянуло к ней невидимой силой. Вода расступалась перед ним едва заметными кругами.

Ивелли замерла, прислонившись спиной к прохладному, скользкому бревну. Её пальцы судорожно вцепились в тину под водой. Внутри всё кричало и пело. Инстинкт самосохранения боролся с чем-то древним и неудержимым. Сейчас. Сейчас он это сделает. Мысль была ясной и пугающей. И она… она не оттолкнёт его. Она не сможет. Потому что в этом взгляде не было насмешки, не было вызова. Была только оголённая, жгучая правда.

Он был уже так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с прохладой воды. Его дыхание коснулось её щеки. Его рука медленно поднялась из воды, и капли с пальцев падали обратно в пруд с тихими, звонкими щелчками. Он собирался коснуться её лица. Провести по щеке. Убрать мокрую прядь. Она зажмурилась, готовясь к прикосновению, к тому, что его губы наконец найдут её губы в поцелуе, который будет не битвой, а капитуляцией.

Но прикосновения не последовало.

Вместо этого раздался его сдавленный, надтреснутый вздох. Резкий, полный внутренней борьбы.

Ивелли открыла глаза. Его рука замерла в сантиметре от её кожи, пальцы сжаты в кулак. В его глазах бушевала настоящая буря — желание, боль, страх и та самая проклятая ответственность, которую он на себя взвалил. Он смотрел на неё, словно видя призрак их будущего, полного новых ран.

— Нет, — прошептал он хрипло, больше себе, чем ей. — Не сейчас. Не так.

Он резко отпрянул, как от раскалённого железа. Он провёл рукой по лицу, смахивая воду и сбивая с толку назойливую мысль.

— Мы… нам нужно сохнуть, — произнёс он уже более собранно, но голос всё ещё выдавал напряжение. — Ты скорее всего замерзла, Ив.

Он говорил о ней, но это был он, кто дрожал от внутреннего усилия. Он протянул ей руку, но не для поцелуя, а чтобы помочь выбраться. Жест был грубоватым, чисто функциональным, но в нём сквозила всë та же забота.

Ивелли молча положила свою ладонь в его. Её пальцы были ледяными. Он легко вытянул её на берег. Они стояли, капая на сухую, потрескавшуюся землю, и не смотрели друг на друга. Стыд, разочарование и странное облегчение витали в воздухе между ними.

— Вот, — Адам сгрёб с земли его же мокрую футболку, валявшуюся на берегу, и протянул ей. — Вытрись. Я… я разожгу костёр.

Он отвернулся и занялся поиском сухих веток, с головой уйдя в это простое, мужское дело, дающее передышку от сложных эмоций. Ивелли машинально вытерла лицо и руки грубой тканью. Пахло им, водой и дымом. Она села на прогретый солнцем склон, подставила лицо светилу и закрыла глаза. Солнце приятно обжигало кожу, прогоняя озноб. Она слышала, как Адам возится с зажигалкой, как затрещали первые сухие травинки.

Через несколько минут у них уже горел небольшой, но уютный костёр. Адам уселся по другую сторону от него, на почтительном расстоянии. Они молчали, грелись, слушали треск поленьев и наблюдали, как от их одежды поднимается лёгкий пар. Напряжение медленно, по капле, уходило, уступая место мирной, усталой истоме.

— Знаешь, — нарушил тишину Адам, глядя на огонь. — Ты сейчас, вся мокрая и с синими губами, выглядишь как то самое чудище, что-то типа сирены, которое я в детстве представлял, читая сказки.

Ивелли приоткрыла один глаз.

— А ты как тот самый тролль, который живёт под мостом и пугает путников, — парировала она беззлобно. — Только тролли, как правило, хоть что-то ценное охраняют. А ты что охраняешь? Свою священную территорию для утреннего флирта с официантками?

Она сказала это скорее по привычке, без прежнего яда. Но Адам поднял на неё взгляд, и в его глазах вспыхнули знакомые озорные искорки.

— Охраняю? — он фыркнул. — Дорогая, я не охраняю, а приумножаю. Я, можно сказать, эколог душевного состояния местного женского населения. Поднимаю настроение. А что делаешь ты? Пугаешь бедных страусов до потери яиц?

— Я не пугала! Я провела ювелирную операцию по изъятию! — она попыталась сохранить серьёзность, но губы сами собой потянулись в улыбку.

— Ага, «изъятию», — он покачал головой, делая вид, что закуривает невидимую сигару. — Слышишь, сынок, это не кража, это — «изъятие». Запомни. Это скажет тебе любой уважающий себя архитектор-расхититель страусиных гнёзд.

— А ты лучше помолчи, художник-соблазнитель провинциальных забегаловок! — рассмеялась она, и это был лёгкий, звонкий смех, который она не слышала от себя давно.

— О, это уже оскорбление моей профессиональной репутации! — с пафосом воскликнул Адам, вставая. — За это положено наказание!

— И какое же? — подняла она на него хитрый взгляд, всё ещё сидя на траве.

— Самое суровое! — он сделал грозное лицо. — Щекотка до полного признания вины!

Он сделал вид, что бросается к ней. Ивелли вскрикнула и откатилась в сторону.

— Не смей! Адам!

Но он уже наступал, его пальцы были изогнуты в виде когтистых лап монстра. Она вскочила на ноги и бросилась прочь от костра, к рощице за полянкой. Её мокрые джинсы тяжело шлёпали по ногам.

— Стой! Преступник должен понести наказание! — рычал он, пускаясь в погоню.

Это были весёлые, азартные догонялки. Она петляла между деревьями, её смех смешивался с его притворно-грозными возгласами. Солнечные зайчики прыгали по её спине, ветки цеплялись за мокрые волосы. Она чувствовала себя ребёнком — беззаботным, живым и по-глупому счастливым.

Адам был быстрее и ловчее. Через пару минут его рука обхватила её за талию, и он мягко, но настойчиво повалил её на поросший мхом ковёр под старым дубом.

— Попалась! — торжествующе прошептал он у неё над ухом, его дыхание было тёплым и учащённым.

Она смеялась, пытаясь вывернуться, его пальцы щекотали её бока, и она хохотала уже без сил, отбиваясь и извиваясь.

— Сдаюсь! Сдаюсь! Виновна! Во всём виновна!

Её смех постепенно стих, перейдя в прерывистое, счастливое дыхание. Он перестал щекотать, но не отпустил её. Они лежали бок о бок на мягком мху, грудь к груди, всё ещё смеясь, глядя друг другу в глаза. Тень от листьев дуба рисовала на их лицах кружевные узоры.

Их взгляды встретились, и смех окончательно затих. Осталась только тишина, нарушаемая их учащённым дыханием и пением птиц где-то высоко над головой. Он лежал так близко. Его рука всё ещё покоилась на её талии, тяжёлая и тёплая. В его глазах снова появилась та самая глубокая, тёплая нежность, что была в пруду.

Он медленно, давая ей время отстраниться, приподнялся на локоть. Его взгляд скользнул по её лицу, по мокрым, растрёпанным волосам, разметавшимся по мху, по сияющим глазам. Он не стал целовать её. Вместо этого он протянул руку и очень нежно, почти ритуально, убрал с её щеки прилипший маленький зелёный листик. Его пальцы едва коснулись её кожи, но это прикосновение было красноречивее любого поцелуя.

Адам не убрал руку. Он просто положил свою ладонь ей на щеку, и она инстинктивно прижалась к ней, чувствуя шершавую, тёплую кожу.

— Всё же, — тихо сказал он, глядя на неё, — когда ты не пытаешься быть идеальной… ты невероятно прекрасна. Ни одна женщина в этот момент с тобой не сравнится.

Она не нашлась что ответить. Просто закрыла глаза, позволив теплу его руки и солнца согреть её изнутри. Они так и лежали под старым дубом — два бывших врага, два уставших путника, нашедших в тишине и простом прикосновении то, что не могли найти в словах и ссорах. Ивелли задалась лишь одним вопросом: Как же они могли позволить себе стать врагами? Она помнила и то, как отчаянно они любили друг друга. Где же они свернули не туда…

Глава 34. Воспоминания

Глава 34. Воспоминания

Тень старого дуба лежала на них густым, прохладным покрывалом. Тишина была настолько полной и хрустальной, что казалось, любое слово может её разбить. Ивелли лежала с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к его ладони, и это простое прикосновение было громче всех ссор и обид за последние дни. Оно было мостом, перекинутым через пропасть лет.

Адам первым нарушил заклинание. Он медленно, почти нехотя, убрал руку.

— Нам пора, — тихо сказал он, и его голос прозвучал непривычно хрипло. — Пока нас не приняли за местных дикарей и не вызвали отряд по защите природы.

Он поднялся и, прежде чем она успела сообразить, как встать самой, протянул ей руку. Но это не был тот бытовой, отстранённый жест, что был у пруда. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья крепко, почти настойчиво, словно он боялся, что она снова ускользнёт.

Он потянул её вверх, и когда она уже почти встала, его рука скользнула с запястья на локоть, чтобы помочь ей сохранить равновесие. Его пальцы обнажили полоску кожи на её предплечье, всё ещё холодной от воды. И он не убрал руку сразу. Его большой палец на мгновение, едва заметно, провёл по её коже, смахивая прилипшую травинку. Прикосновение было стремительным, но намеренным, и от него по всему её телу пробежали мурашки. Это было не случайно.

Адам встретился с её взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное и стремительное, прежде чем он опустил руку и сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Всё в порядке? — спросил мужчина, и в его тоне снова появились знакомые нотки лёгкой насмешки, но теперь они звучали как защита от той уязвимости, что витала в воздухе. — Или ноги затекли от восхищения моим обществом?