Но хер он реагирует. Его чисто разрывает на говно.
— Она выманила Егора из дома! Вон там они стояли, — тычет, гнида, в проем калитки. — У меня все записано, — акцентирует, постукивая пальцем по своей гребаной камере. — Вон там стояли. Она ему что-то нашептывала…
— Бодя, — одергивает мама.
Но говномес не унимается.
— Подожди. Не перебивай, мам. Послушай, послушай, что я скажу… Она его облизывала! Твоего сыночка облизывала! Такая вот бесстыжая!
— Че ты, чучело, мелешь? — свирепею я. — Никто никого не облизывал.
— Ты помолчи сейчас, брат. Помолчи, — тянет гаденыш с чувством явного превосходства. Прежде чем рубануть на весь двор: — Потом они вдвоем целовались!
Еще и содрогается, показывая, как это было отвратительно.
— Хватит, Богдан, — прикрикивает на него мама. — Ты ведешь себя ужасно некрасиво. И по отношению к девушке, и по отношению к брату.
Однако и эта речь не производит никакого эффекта.
— Некрасиво? Она нам елку подожгла! Намеренно! Пироманка, чтоб ее!
— Ля, ты крыса, — отвешиваю я презрительно.
Грубо сплевываю и, ни на кого не глядя, покидаю двор, чтобы нагнать ту самую пироманку.
Эпизод сорок второй: Гори, гори ясно, чтобы не погасло!
Эпизод сорок второй: Гори, гори ясно, чтобы не погасло!
Эпизод сорок второй: Гори, гори ясно, чтобы не погасло!
Со времен палеолита ничего особо не изменилось. Когда мозг человека чует смертельную опасность, способов утилизировать запущенные стрессовые процессы по-прежнему всего два: броситься на мамонта или сделать ноги. Обычно я без колебаний выбираю первый. Сегодня — исключение. Будучи обладателем не только смелости, но и ума, в конфликт с целой сворой врагов не вступаю.
Бегу.