Я не могу думать. Не могу соображать.

Голова так кружится, что кажется, за ней, как за огромным воздушным шаром, тупо несет. Ватные ноги, которые сами по себе — одна сплошная слабость, поймав пятую передачу, чисто по инерции движутся. Я их не чувствую. Не контролирую.

И чем дальше я бегу, тем сильнее шатает.

Доведенный до критической массы организм включает самоподдерживающую цепную реакцию деления. Из-за нее по телу гоняет безумнейшая дрожь.

И вдруг кто-то нагоняет сзади и, схватив за плечи, не только тормозит мой разгон, но и разворачивает к себе. Я едва сдерживаю крик. Возможно, лишь потому сдерживаю, что встречаюсь взглядом с Егором. Этот неожиданный контакт ведет к еще более неожиданным последствиям — залпу новых салютов. В этот раз прямо мне под ребра.

Господи…

Находящееся в эпицентре взрывов сердце работает как чертов таран, явно намериваясь прорубить себе путь во спасение. Я же стою, бездействуя полностью. Захваченная врасплох, просто бесцельно таращусь на своего врага.

Он хмурый, мрачный. Блин. Весь резкий-дерзкий, будто высечен из гранита. Но глаза… Глаза горят, словно там по сей час распадаются атомы.

Как догнал меня? Бежал?

Дыхание в норме.

Только растрепанные чернильно-черные волосы выдают: бежал. Через ураган, как минимум. Может, даже через семь кругов ада.

Хоть бы!

Мне не по нраву, что он так стабилен, тогда как я задыхаюсь. Смотрю на его красные, почти вишневые губы и задыхаюсь.

Сейчас, когда я еще слишком хорошо помню, какие они — твердые, напористые и совсем не враждебные… Горячие, горько-терпкие, заряженные… С тем самым будоражащим Нечаевским характером… Сейчас мышцы моего пресса сжимаются, с жаром оттесняя и внутренние органы, и бунтующих бабочек, и сумасшедших пчел. В диком напряжении они дрожат, провоцируя болезненные приливы крови. В районе пупка на заломе даже вибрациями стреляет.

— Ты в порядке? — спрашивает, оглядывая с головы до ног.

Голос севший. Низкий и натянутый, будто надтреснутый. Производит мощное впечатление, заставляя мою кожу электризоваться. Плечи, спина и, конечно же, грудь — все осыпает. Лезут не мурашки, а какие-то, черт возьми, горы. В груди еще и вглубь бьет, формируя там, где не достать, острый зуд.

— Ага? Слышишь меня? — давит, подступая ближе и вроде как обеспокоенно перебирая пальцами на моих плечах. — В порядке?

Ну зачем же он так смотрит? Зачем вторгается в личное пространство?

Мой желудок словно резиновый мешок, который какие-то дурные силы оттягивают вниз с одной лишь целью — отпустить. Что следует далее, представляете? Эта чертова штуковина с такой силой лупит мне под ребра, что сердце, позабыв о назначении в штурмовики, едва не эвакуируется через рот.