Отмахиваясь, продолжает крыть:

— Головой хоть когда-нибудь думаешь?!

— Мразь! — кричу, уже охрипнув. — Неблагодарная!!!

Я вся мокрая. Дерусь же не на жизнь. На смерть! Руками и ногами Нечаева луплю. У самой все болит. Он же как камень. Колоссальной энергии требует. Зато мозг доволен! Не на мамонта, так на дракона излишки адреналина, кортизола, глюкозы и всей прочей химии расходую.

Отталкиваюсь, когда понимаю, что физических сил не осталось.

— Чтобы я тебя возле своего дома, возле своей семьи больше не видел! Ты меня поняла? Поняла, блядь?! — горланит, напирая, когда я уже отступаю.

— Да щас!!! — ору, не переставая отшагивать. Тыча в него пальцем, обещаю: — Увидишь, конечно! Увидишь, ублюдок! Не раз! Я посажу тебя на корвалол!

— Филатова, блядь… — рыкает предупреждающе.

Я выкручиваю с двух рук факи.

— Еще раз с днем рождения, мой ненаблядный! — выкрикиваю.

И ухожу.

По дороге домой не успеваю слезы утирать. Плачу практически бесшумно, но совсем остановиться не могу. В груди такая боль бушует, что невозможно терпеть. На вдохах ломает, аж трещит. Всхлипываю. Захлебываюсь. Распухшие губы дрожат.

Виновата ли я? Хоть чуточку?

Да он болван, что ли? В самом деле?

НЕ.НА.ВИ.ЖУ.

Не себя, конечно. Клятого Нечаева!

Что с того, что как дура плела тот браслет? Что с того, что думала о нем? Что с того, что хотела порадовать? Что с того, что столько сил приложила, чтобы выбраться из дома?

Где папа только этот чертов фейерверк взял? Как всегда, на распродаже купил?

Дерьмо.

Предки Нечаева, конечно, охренели. А мелкий как вопил!