На этот раз Егорыныч не теряется. Он готов. Смеется, едва я озвучиваю вопрос — коротко, одним жестким залпом. Хотя в каждом мускуле лица и тела у него минимум один нерв коротит. Вижу не все. Но накал чувствую. Кажется, в воздухе даже появляется запах горелого.

— А я должен? — гасит, раздувая ноздри.

Моя грудь сдувается. До какой-то странной и, определенно, неполноценной формы, когда физически ощутимой остается лишь центральная часть. Там, где основная кость. Узкая полоска. Именно ее сводит, сдавливает и жжет, как будто в полость плеснули раскаленным ядом, который мало того что обжигает, еще и стремительно активирует свое фатальное действие.

Моргнуть не успеваю, как боль расползается во всему организму. Только за счет нее я его полностью чувствую.

— Ну? — долбит Нечаев. — С чего вдруг тебе, блядь, взбрело в голову, что я обязан? Что могут быть какие-то отношения?.. Я не понимаю, почему ты плачешь?!

Я тоже не понимаю. Не понимаю, что плачу, пока он это не озвучивает.

Медленно, дабы не подавиться собравшейся во рту слюной, сглатываю.

— Потому что мне надоело проигрывать! Хватит! Достало! — заряжаю, не думая о том, что на нас смотрит весь зал. — Ты вообще думал, чем эта война может закончиться? Называешь меня «встречной-поперечной», а сам каждый день под моей школой, в моем телефоне, на всех моих допах, в моей спальне! Пять лет! Пять гребаных лет, Нечаев! Мне все это осточертело, ясно? Я прекращаю! Прекращаю эту войну! Потому что по-настоящему силен не тот, кто бьет до последней капли крови, а тот, кто умеет остановиться первым. Я отменяю все свои слова, все свои угрозы, все обещания… Я выросла, Нечаев! Мне надоело играть в войнушки. Ты можешь продолжать с кем-то другим. А я хочу отношений. Нормальных человеческих отношений! И если ты не готов на этот гребаный шаг, если для тебя это что-то непостижимое, если не устраиваю я и моя фамилия… — останавливаюсь, чтобы хлебнуть воздуха. И со всей скопившейся злой неудовлетворенностью припечатываю: — Вали ты на хрен!!!

— Выбирай выражения, Агния, — рубит Егор ровным и от этого еще более опасным тоном. — Не смей так со мной разговаривать.

Меня хоть и передергивает от того страха, который он вызывает подспудно, но остановиться уже не могу. Как только лавина дрожи сходит, рвусь дальше в бой.

— Это все, что ты мне можешь сказать? Все, что тебя волнует? — усмехаюсь, грациозно стирая со щечек слезы. — Я думала, ты мужчина уже… Восхищалась тобой, — намеренно бью в самое уязвимое место. В его выпестованное гипертрофированное достоинство. — А ты, как оказалось, глупый трусливый мальчишка.