Давид молчит целую вечность, а я признаю его право на это, потому что понимаю, как никто другой. От него фонит растерянностью и болью. Эти чувства всегда первичны, и чтобы справиться с ними, нужно время.

— Давай, зайдем, пожалуйста...

Мне холодно, его обнаженная кожа тоже ледяная.

— Зайди, я сейчас, — отзывается просаженным, так сильно не похожим на его, голосом.

Однако еще до того, как я успеваю возразить, он разворачивается и, подтолкнув меня к двери, заводит нас в номер. Там тоже прохладно, и меня пробивает на дрожь. Давид стоит надо мной, не шевелясь — крупные мурашки и скукожившиеся соски не заставляют его трястись. Он как промороженный насквозь камень.

— Ты разочарован? — спрашиваю я, поймав его неподвижный взгляд.

Он не отвечает несколько секунд, а я терпеливо жду, потому что намерена проговорить все мысли вслух и его услышать тоже. Мне важно знать, что он думает по этому поводу.

— Не в тебе.

— В Савелии?

Почти черные глаза освещает разряд молнии, или мне это только кажется. Но полоска его рта совершенно точно становится тоньше.

— И не в нем... В себе.

— Давид... — выдыхаю я, прижимаясь к холодной коже и обнимая его.

Он дышит рывками и все еще кипит внутри. Не ожидала от него такой реакции. Пять лет прошло!

— Почему вы не вместе? Вы перешли грань и похерили вашу дружбу уже тогда.

— Не похерили... — возражаю тихо, — Мы вовремя остановились...

— Вовремя?

— Давид...

— Прости, — хрипит он, — Блядь... мне нужно успокоиться.

— Я уже ничего не помню, — пытаюсь пошутить.

— Поверь мне, он ничего не забыл...

— Да откуда ты знаешь? — смеюсь я, — Ты не представляешь, сколько девчонок у него было после меня.

— Мне нужно успокоиться... — проговаривает снова спустя паузу.

Я отступаю и стягиваю халат на груди. Становится теплее. Давид, пристально глядя на меня, не упускает ни одного моего движения. Смотрит так пристально, словно ждет новых откровений. Я выдавливаю улыбку. А потом наливаю воды в стакан, чтобы смочить горло.

Росс отмирает, нервным движением ерошит и без того взлохмаченные волосы и опускается в стоящее в углу кресло.

— Ты не захотела быть с ним... — проговаривает без вопросительной интонации.

— Потому что... я люблю его как друга...

— Пиздец!...

Я снова усмехаюсь и, поставив стакан на стол, подхожу к Давиду и сажусь на его колени. Тяжелая рука тут же опускается на мою талию. Сжимает, не особо церемонясь, и вдавливает в большое твердое тело до невозможности нормально дышать.

— Давид... за эти годы у меня могло быть десятки любовников...

— Замолчи.

— Я могла выйти замуж. Родить детей.

Его невидящий взгляд застывает, но сердце... сердце в груди бахает так, что вибрацией задевает и меня. Мы оба понимаем, что шанс добраться из нас тогдашних в нас сегодняшних был минимальный. Его не было, черт подери, но мы вместе. Я сижу на его коленях и вдыхаю запах его кожи и табака.

— Ты говоришь страшные вещи, Ксения... Но видимо... я родился под счастливой звездой.

Мне становится смешно. Обвив руками его шею я прижимаюсь к колючей щеке. Трусь, царапаясь, целую в место у уха.

— Мне всё ещё не верится.

— Мне тоже, — шепчет он, скользнув ладонями по моей спине.

— Но всё равно страшно...

— Я не хочу, чтобы ты сомневалась.

— И мы не будем торопиться, да?

Давит издает глухой смешок и, боднув меня под подбородком, втягивая кожу, целует шею. Я зарываюсь пальцами в его волосы.

— Ну, ты... невозможного-то не требуй.

Я сглатываю. Внутри звенит от счастья, заставляя чувствовать одновременно трепет и страх. С нашим багажом пережитого просто не будет. И дело не в наших родителях, которые настроены скептично, и не в нашем окружении, которые покрутят у виска. Дело в нас самих и в том, сможем или нет мы отпустить прошлое.

— А ты не торопи меня, — стою на своем.

Губы Давида поднимаются к подбородку, прихватывают, а потом целуют. Я отвечаю, подставляя рот и выманивая его язык наружу. Пошло, горячо, так, как всегда было между нами.

Дыхание Росса сбивается, грудь вздымается часто и высоко, пальцы добравшись до затылка, хватают волосы. Состояние равновесия с треском ломается, мы оба проваливаемся в кипящий котел.

Давид топит меня в нем. Жадничает, вгрызаясь и помечая руками, губами и зубами. Ревнует так, как я никогда не думала, что он умеет.

Рывком содрав халат, оставляет меня голой. Мнет грудь, дразня соски подушечками больших пальцев, а затем, отведя одну мою ногу в сторону, ныряет рукой к промежности.

Мне уже достаточно. Этого чересчур много, и я начинаю захлебываться воздухом и беспокойно ерзать на его коленях, когда пальцы Давида проходятся вверх и вниз по расщелине и раскрывают складки. Меня обдает жаром. А его собственное выражение лица в этот момент — смесь ярости и боли, и я представляю, о чем он думает в этот момент.

— Давид... не надо...

Кусаю его губы и чувствую вторжение. Он трахает меня рукой, не позволяя свести бедра. Я давлюсь воздухом и трясусь.

Однако в шаге от детонации, все меняется в одно мгновение. Давид бросает меня на кровать, толчком переворачивает на живот и, подняв мой таз, сгибает колени.

Я даже сориентироваться и найти точку опоры не успеваю, как чувствую резкое упругое вторжение. До несдержанного стона и искр из глаз.

Берет грубо и жестко, как до этого брал рукой. Давит ладонью на верхнюю часть спины и затылок, не давая шелохнуться и наконец нажимает спусковой крючок хлестким шлепком по ягодице.

Я кончаю с криком на устах, потому что иначе... иначе меня разнесло бы на ошметки. И едва не распластываюсь по постели, если бы не удерживающие меня руки Росса.

— Ксень.... немного еще... — доносится будто издалека, а меня уже нет.

Я как кучка пепла, как впитавшееся в горячий асфальт растаявшее мороженое.

Мы спим голышом в обнимку, не давая друг другу ни намека на личное пространство. Сон Давида чуткий и поверхностный, он часто вздрагивает и задерживает дыхание, но я не позволяю ему проснуться окончательно. Я здесь, рядом. Душой и мыслями только с ним.

Я знаю, что он чувствует это. И я его тоже чувствую.

А прошлое... оно ведь наш опыт. Горький и печальный, но все же опыт, который следует уважать.

Глава 67

Глава 67

Ксения

— Он никогда не отмечает, — отвечаю на вопрос Давида о том, как будет проходить празднование дня рождения моего отца.

Папа действительно не любит этот день, и если бы не мы, вообще о нем не вспоминал бы. Не терпит поздравлений, внимания и подарков, и мы с сестрой и мамой давно смирились, что дни рождения это не больше, чем обычный ужин с тортом в семейном кругу.

Сегодня тот самый день. Я везу ему свитер, шарф и термос для поездок на зимнюю рыбалку.

— Позвонишь, когда за тобой приехать, — говорит Давид, когда его машина останавливается во дворе дома родителей.

— Я на такси, — бормочу, отстегивая ремень безопасности.

— Я сам позвоню.

— Ладно, — фыркаю я и тянусь к нему за поцелуем.

Он снова немного давит, но лишь потому, что я никак не решусь поговорить с родными откровенно. Они всё ещё не знают, что я вернулась к бывшему мужу насовсем, и что мы вот-вот переедем в квартиру побольше.

Будет волна непонимания и неодобрения. Возможно даже взрыв. Но как-то пережить нам всем это нужно будет.

Скользнув рукой под волосы на затылке, Давид прижимается к моим губам в сухом поцелуе, а потом мягко касается уголка рта подушечкой большого пальца.

— Пока, — роняю я, выходя из машины.

Закрываю дверь и вдруг вижу шагающую через двор Злату. Она спешит ко мне с пакетом из супермаркета и пялится на седан Росса во все глаза.

Тот, заметив ее, кивает, а моя сестрица демонстративно закатывает глаза и отворачивается. Коза малолетняя.

— Ты все еще с ним? — спрашивает она, чмокнув меня в щеку, — Я надеялась, ты ради мести покрутишь им и бросишь.

— Что еще ты думала? — усмехаясь, отвечаю вопросом на вопрос.

— Что у тебя хватит ума...

— Не начинай, — отрезаю резко, — Мы сами разберемся, окей?

— Да без проблем, — хмыкает Злата, дернув плечом.

В квартире уютно и пахнет едой. Папа смущается и по-доброму ворчит, когда я поздравляю его и вручаю подарки.

— Не захотел даже, чтобы сестра его приехала, — жалуется на него мама, — А она между прочим, звонила.

Отец отмахивается и, обняв меня, ведет в кухню, где уже накрыт стол. Ужин проходит в теплой дружеской обстановке, и даже Злата, что меня сильно удивляет, не спешит испортить все, рассказав, что видела Давида.

Однако, чем ближе к завершению, чем чаще я ловлю на себе беспокойный мамин взгляд. Она волнуется, и я на ее месте, наверняка, чувствовала бы то же самое.

— Как на работе? — заходит издалека, складывая для меня в контейнер домашние голубцы.

Мне не нужно, правда, но мама не будет мамой, если не соберет мне с собой полную сумку.

— Все хорошо.

— Справляешься?

— Справляюсь, — смеюсь я.

— А я и не сомневалась! — заявляет мама, — У тебя хватка железная и с мозгами, в отличие от нашей Златки, все в порядке.

— Мам!...

— А что?.. Ей бы все в тик-токах сидеть, да жопой на камеру крутить...

— Перерастет.