Лет в семнадцать так бы я и сделал. Но в двадцать… В двадцать это перебор. Безответственно и тупо.
Кипя от ярости, иду домой. Проношусь мимо матери, стремительно поднимаюсь наверх, запираюсь в своей комнате.
Мамка там в своей драме, и разговоры с ней сейчас скинут меня в ещё больший мрак. А мне бы со своим трешем справиться.
Плюхаюсь на кровать, беру под мышку медведя, пялюсь в потолок. Кате теперь не позвонить, раз у неё телефон украли. И это тоже треш…
Где ж ты была всё это время? Я же каждый закоулок объездил. Даже с Русланом пару раз пересекался, пока он тоже искал тебя.
Тянусь к телефону, бездумно пролистываю контакты. Палец останавливается на имени Тимофея. На часах только одиннадцать. Набираю другу.
— Здорово, Фор, — отвечает Тим бодрым голосом.
— Привет, — а мой звучит слишком очевидно разбитым.
— Та-ак… — протягивает Тим. — И что у нас там? С коленом засада, да? Ты хоть пытаешься восстановиться? Или забил?
— Это Макар? — на заднем фоне раздаётся взволнованный голосок Эрики. — Что у него случилось?
— Да не… Нормально всё, — резко меняю тональность. — Хожу на треньки, плаваю. Растяжка там всякая. Колено восстановится, я уверен.
Безбожно вру. Потому что вот ни на грамм во мне этой уверенности нет.
— Вот это уже совсем другой разговор, — удовлетворённо реагирует Тимофей. И тихо отвечает Рике: — Говорит, что всё гуд. Да, тренируется. Чайку тебе сделать, малыш?
— Давай, — отвечает она ему.
Слышу их чмоки — и на душе кошки скребут. Точнее, одна такая скрытная кошка, живущая по соседству.
— Я с Дамиром виделся, — говорю Тиму. — Мальчишник на носу. Хотелось бы в полном составе там отметиться.
Тим аж закашливается. Видимо, на слово мальчишник.
— Я точно пас, — говорит наконец. — А вот на свадьбу мы приедем, конечно же. Как там мой племяш?
— Богатырь, весь в Дамира, — смеюсь я.
Сын Дамира и Евы пошёл в Борисовых. А старший брат Мира ростом метра два.
— Ну Золотарёвы, вообще-то, тоже вполне богатыри, — изображает обидки Тим.
— Ага, особенно Ева — метр с кепкой. Или твоя мама — ещё ниже, — стебу его. — Ну ладно, не ревнуй. Родит твоя сестра ещё и дочку потом, а она пойдёт в Золотарёвых. Будет красоткой.
— Эй! Это ты сейчас намекнул, что я красавчик, но не богатырь? — ржёт друг.
— Я этого не говорил. Это ты сказал.
Угораем оба. На пару секунд на душе становится хорошо. Как в школе, блин. Когда был каждый день с друзьями бок о бок. А они — поддержка, опора…
И так хочется слить всё говно из души в уши друга… Но в двадцать лет твоя психология меняется, и ты начинаешь много думать и анализировать. И этот анализ не даёт мне вываливать на Тимофея свои тоскливые изливания.
Поболтав немного, прощаемся. Утыкаюсь носом в медведя и засыпаю.
Утром пытаюсь взбодрить себя крепким кофе. Мама готовит мои любимые картофельные блинчики и щебечет о том, как скучала по вот таким завтракам с сыном. И вообще: вернуться бы в то время, когда она кормила меня утром и провожала в школу.
Лучше пусть ностальгирует, чем ревёт, как позавчера.
Поставив большое блюдо с блинами на стол, садится напротив.
— Ммм… Вот это кайф, — мычу с набитым ртом.
Она улыбается, хотя глаза по-прежнему печальные.
— Как дела с твоей влюблённостью? — прищуривается мама.
От её неожиданного вопроса кусок блина застревает в горле. С трудом проталкиваю его, запиваю кофе.
— Это не просто влюблённость, мам.
— Уверен?
— На двести процентов.
— Почему? Можешь это как-то объяснить?
— Думаешь, любовь можно как-то объяснить? — усмехаюсь.
— Ну хотя бы расскажи о своих ощущениях.
— Ощущения?.. — зависаю задумчивым взглядом на её лице. — Ощущения… Ну словно у тебя крыша едет. Я чищу зубы и думаю о ней. Пью кофе — думаю о ней. Мои сны, блин, все о ней. И я жутко злюсь на неё за то, что не отпускает меня даже во сне.
Мама часто-часто кивает, затаив дыхание. Словно понимает всё, что я чувствую.
— А она и правда не хочет быть со мной, мам…
Откидываюсь на спинку стула, смотрю на террасу сквозь панорамное окно. Дома Ветровых почти не видно с первого этажа из-за двух заборов, но я всё равно смотрю в его сторону.
— Она… Вроде как я ей нравлюсь, да. Но не настолько, чтобы она так же, как я, убивалась каждую секунду, пока мы порознь. И знаешь, что?
— Что? — глухо отзывается мама.
— Пусть скажет мне в лицо, чтобы я оставил её в покое! Пусть сама придёт и скажет! Или клянусь — я сам пойду к ним домой! — тычу пальцем в сторону окна. — И потребую объяснений! И что бы там этот шизик дядя Гена ни говорил, я всё равно туда пойду.
— Подожди, — ладонь мамы ложится на моё запястье. — Так ты про Катю сейчас? — ошарашенно моргает она. — Про Ветрову Катю?
— Да. Про неё, — вздыхаю, понимая, что сказал, наверное, лишнее.
— Макар, да Катя… Она… девочка специфичная…
Я вижу, что мама тщательно подбирает слова. И ей явно неудобна эта тема.
— А в чём специфичность-то? — дёргает меня от догадки, что мама всё знает. — Она чем-то больна?
— Ну да, — мрачнеет на глазах мама. — У Кати порок сердца. Врождённый. Маша очень тщательно следит за её здоровьем.
— Как это — порок?
Неверяще смотрю на мать.
Какой ещё порок? Что это такое?
— Ну-у… порок. Сердце больное. Но при должном лечении это можно контролировать.
Как-то чертовски мало понятно. Вот вообще не прояснилась картинка.
Тянусь к телефону, призываю на помощь интернет. Читаю про пороки. Ну как читаю… Судорожно скачу со строчки на строчку, выхватывая какие-то страшноватые слова.
Ограничения, обследования, операции… Сколько живут с пороком…
Поднимаю охреневший взгляд на маму.
— У Кати была операция на сердце? — садится до сиплого хрипа мой голос.
— Этого я не знаю, Макар. Маша же сама врач. Раньше она не хотела операцию. Рассказывала, что для Кати подобрали функциональное лечение.
— До средних лет, мам… — судорожно выдыхаю я, поворачивая экран телефона к ней. — Тут написано, что при лечении доживают до средних лет. Что это значит? Сколько это, а?
Звучит это так, словно очень недолго.
— Макар, я не знаю. Но Маша же медик. Наверняка она знает, что нужно делать. Макар, ты куда?
А я уже набрасываю куртку и вылетаю на улицу. Шагаю к дому Ветровых, на адреналине легко перемахиваю через забор.
Она поэтому мне голову дурит? Потому что порок? Потому что жить долго не собирается?
Дура, блин!
А вот хрен я её на тот свет отпущу!
Глава 22 Не раню тебя
Глава 22
Не раню тебя
В тёплой куртке, закутавшись сверху ещё и в пушистый плед, сижу на качелях в саду. Они размеренно покачиваются туда-сюда, заставляя мои веки смыкаться и размыкаться.
На землю хлопьями падает пушистый снежок, но у качелей есть навес и снег не заставит меня отсюда уйти.
Покашливаю, пряча губы в плед.
Заболела я… Никакой сердечной астмы, просто переохлаждение. Сегодня температура тридцать семь и девять. А болеть мне, вроде как, нельзя. Сильные лекарства противопоказаны, плюс — удар по иммунитету.
Мама отчитывает меня с самого утра. Отец, отмолчавшись, уехал на работу. А Руслан не выходил ещё из своей комнаты сегодня.
За спиной хлопает дверь.
— Кать, ну это правда совсем не смешно! — раздражённый голос мамы. — У тебя температура, а ты сидишь на улице. Ты же вроде взрослая, умная, самостоятельная!
Намекает на моё желание жить одной…
— Мне тепло под пледом, и тут свежий воздух, мама, — отвечаю спокойным тоном.
— Катюш, пожалуйста, иди в дом, — стоит она на своём.
А я, по-прежнему пытаясь бороться за свою свободу, поворачиваюсь к ней и выпаливаю:
— Могу я делать то, что мне хочется? Хотя бы иногда!
— Что, например?
Подходит ко мне, садится рядом.
— Например, морозить сопли на улице? Безответственно относиться к своему здоровью? Конечно, можешь, Катя. Только лечить тебя потом мне приходится.
И она даже слова вставить не даёт, продолжая выговаривать за вчерашнее.
Я бездумно ковыряюсь в своём старом телефоне, пытаясь востановить акаунты в нужных приложениях по учёбе. Симка у меня пока виртуальная.
Мама выдёргивает телефон.
— Я поняла, что тебе всё равно, что я тут распинаюсь.
— Да я слушаю, слушаю.
И она продолжает…
Застываю взглядом на воротах, молча слушая её. И вдруг… Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации. Ну не может же и правда кто-то висеть на нашем заборе!