Мама закрывает лицо руками. Папа хмурится, но уже без прежней злости.

— И что, из-за этого всё? — спрашиваю, пододвигая к брату стакан воды.

— Она сказала… что я не считаюсь с её мнением, — он хватает стакан, проливая половину на рубашку. — А я хотел как лучше…

Голос его трескается, и вдруг он начинает плакать: громко, по-детски, всхлипывая и вытирая лицо ладонью. Я не помню, чтобы видела его таким… даже когда он в детстве сломал папину удочку.

— Серёж… — сажусь рядом, кладу руку на его спину. Он горячий, будто горит изнутри. — Вы поговорите. Утром…

— Она не берёт трубку! — он стучит кулаком по столу, и чашка падает со звоном. — Бросила кольцо! В лицо! Сказала… «Надень его на палку и женись на ней!»

Папа вздыхает, подходит и грубо берёт Серёжу за плечо.

— Всё. Хватит. Иди спать.

— Не хочу! — брат упирается, но ноги его заплетаются. — Юль… ты же понимаешь? Ты же с Егором… не бросишь его, да?

Его пальцы впиваются мне в запястье, больно.

— Не брошу, — отвечаю тихо, высвобождаясь. — Но ты… ты должен бороться. Как Егор за меня.

Он замирает, будто услышал что-то важное, потом медленно кивает.

— Бороться… Да. Я… я завтра… Цветы и кольцо. Кольцо и цветы. Розовые.

— Завтра, — перебиваю, помогая папе вести его в гостиную.

Сергей падает на диван, бормоча что-то про «безответственный» и «извинения», а потом «дура». Накрываю его пледом. Он хватает меня за рукав.

— Юль… прости. Я… я плохой брат.

— Ты — идиот, — улыбаюсь, выдёргивая ткань. — Но свой.

Возвращаюсь на кухню. Мама разливает ромашковый чай, её руки дрожат.

— Как же так? — шепчет она. — Они же любили друг друга…

Папа молча смотрит в окно, но его плечи опущены.

— Может, ещё всё наладится? — спрашиваю, обнимая маму за плечи.

— Надо дать им время, — говорит папа неожиданно мягко. — Любовь — не контрольная. Её за полчаса не решишь.

— А ты… с Егором… — мама поворачивается ко мне, в её глазах — тревога. — Он… не такой?

— Нет, — отвечаю твёрдо. — Он… он слушает.

Папа кивает, будто ставя точку в разговоре.

Ложусь спать, но сон не идёт. За стеной Серёжа храпит, а я вспоминаю, как он нёс меня на плечах в парк, крича: «Юлька, смотри, мы летим!» Теперь вот он сам разбился. Ведь никогда до этого не пил. Никогда! Меня пугает его состояние и не даёт заснуть.

И только через пару часов понимаю — я обязана им помочь. Не знаю как, но видеть брата в таком состоянии — невыносимо.

И только тогда засыпаю.

Глава 27 Егор хочет помочь

Глава 27

Егор хочет помочь

Утро начинается с тяжёлого воздуха. Родители уже ушли, а Серёжа всё так же спит на диване, лицо в подушке. Сегодня он, видимо, не пойдёт на работу, и общественность останется без свежих новостей.

Сердито встаю и открываю окно нараспашку, проветривая квартиру. Но, не смотря на внешнюю браваду, чувствую себя разбитой. Глотаю комок в горле, собирая рюкзак. Кажется, даже чай сегодня горчит.

Иду в школу, будто на автопилоте. Там всё плывёт перед глазами. Звонки, голоса, топот ног — будто кто-то приглушил звук. Даже Элька Зубова, щебечущая у раздевалки о новых туфлях, кажется мне фоновым шумом.

— Кнопка, — Егор останавливает меня у двери в класс, его пальцы слегка касаются моего локтя. — Ты как? Что-то случилось?

— Всё в порядке, — улыбаюсь автоматически, отводя взгляд.

Он не отпускает. Его брови сдвигаются, образуя знакомую складку беспокойства.

— Ты вчера вечером не отвечала на сообщения.

— Зарядка села, — лгу, пролезая в класс.

На алгебре цифры на доске сливаются в серую кашу. Антонина Ивановна что-то пишет мелом, но её голос звучит издалека. В голове крутится вчерашнее: Серёжа, рыдающий в пьяном угаре, мама, пытающаяся его утихомирить дрожащими руками, и взгляд отца…

— Кнопочкина! — указка стучит по моей парте. — Объясни решение примера.

— Я… — вскакиваю, цепляясь взглядом за тетрадь. Страницы пусты.

— Интеграл берётся по частям, — шепчет Егор сзади.

Повторяю его слова, как попугай. Учительница хмурится, но кивает:

— Садись, Юля. И постарайся присутствовать на уроке не только физически.

Перемена. Егор ловит меня у окна в коридоре, загораживая путь к побегу.

— Юля, — его голос мягкий, но настойчивый, — в чём дело? Я же вижу, что что-то не так. Что произошло после того, как мы расстались? Ты не спала? Или не ела? Или…

— Или просто устала, — перебиваю, глядя на его кроссовки. На левом шнурке — развязавшийся узел. Хочется присесть и завязать его, таким нелепым и неправильным мне кажется то, что он развязан.

— Не ври, — он наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. — Я же вижу.

— Это не твои проблемы, — выдыхаю, сжимая лямку рюкзака. — У тебя матч через скоро. И отец…

— При чём тут отец? — он резко выпрямляется, и я жалею, что упомянула это. — Твои проблемы — мои проблемы. Ты же так же меня поддерживала.

Сердце ёкает. Вспоминаю, как он вчера рассказывал о давлении отца, а я обняла его, не думая о последствиях. Теперь он хочет вернуть долг, но я не могу. Не могу на него повесить ещё и это.

— Просто… семейные дела, — бормочу, отступая. — Не стоит переживать.

Он не успевает ответить — звенит звонок на физру.

Кросс. Ненавижу это слово. Ноги подкашиваются уже на втором круге, а дыхание рвётся из груди, как будто внутри сидит ёжик. Егор бежит рядом, хотя мог бы давно уйти вперёд.

— Кнопка, замедли темп, — его голос спокоен, но я слышу напряжение.

— Не надо… — пытаюсь ускориться, но земля уходит из-под ног. Падаю вперёд, закрывая лицо руками.

Вместо удара — чьи-то руки. Он ловит меня, но инерция валит нас обоих на траву. Падаем бок о бок, его рука прикрывает мою голову.

— Всё цело? — он приподнимается, осматривая меня.

Класс уже окружил нас, смешки и шутки сливаются в гул.

— Грушев, геройствовать решил? — кричит Марков, улыбаясь во все тридцать два зуба.

— Закрой рот, — грубо бросает Егор и даже не смотрит в его сторону. — Юля, всё нормально?

— Да, — шепчу, пытаясь встать. Но он не отпускает, усаживая меня на траву.

— Хватит. Говори, что случилось.

Одноклассники продолжают ржать, но Егор поворачивается к ним спиной, отрезая меня от их взглядов. Его глаза — единственное, что я сейчас вижу.

— Серёжа… — начинаю, и слова вырываются против воли. — Они с Катей разругались. Свадьба отменяется. Он напился, плакал… Он никогда не пил, Егор. Я боюсь… А я не знаю, как помочь. Катя — очень принципиальная. Она не простит.

Егор молчит, давая мне договорить. Когда я замолкаю, он осторожно берёт мою руку, разжимая пальцы, впившиеся в ладонь.

— Они любят друг друга? — спрашивает просто.

— Да, но… Катя хочет идеала, а Серёжа…

— … не может быть идеальным, — заканчивает он. — Но идеал — это скучно.

Я фыркаю, вытирая предательскую слезу рукавом.

— Поможешь мне поговорить с ней? — спрашиваю внезапно. — Она меня не послушает, но если ты со мной пойдёшь, то хотя бы выслушает.

— Конечно, — он не раздумывает ни секунды. — Сегодня же.

— Но твой матч… тренировки… — пытаюсь возразить, но он прерывает меня жестом.

— До матча неделя, Кнопка. А твой брат — это то, что нужно делать сейчас.

К нам подходят пара парней из класса, ехидно ухмыляясь.

— Вы тут романтику развели, Грушев?

Егор встаёт, медленно выпрямляясь во весь рост. Его взгляд скользит по лицам, и смешки затихают, как по команде.

— Кто ещё хочет пошутить? — спрашивает он тихо.

Тишина. Даже ГенСаныч, подошедший узнать о заварушке, молча отступает, усмехаясь в седые усы.

— Добегаем круг, — объявляет Егор, протягивая мне руку, — вместе.

И мы бежим. Медленно, шаг в шаг. Его ладонь тёплая, а дыхание ровное, будто он делится со мной своей силой.

После уроков идём к Кате на работу. По дороге Егор молчит, но его присутствие — для меня словно точка опоры. У подъезда он останавливается.

— Ты готова?

— Нет, — признаюсь.

— Тогда я начну, — он улыбается, и я понимаю — всё будет хорошо.

Даже если нет, то всё равно будет. Потому что он рядом.

Глава 28 Уговорить Катю

Глава 28

Уговорить Катю

Мы заходим в здание элитного офисного центра, где стеклянные стены отражают холодный блеск люстр. Нам нужна «Студия дизайна „Эклипс“». Катя там работает старшим дизайнером. Говорят, она сама пробилась на эту должность: ночами рисовала эскизы, доводила проекты до идеала; а клиенты её обожают за умение превращать даже хрущёвки в современные и стильные лофты.

— Здесь как в музее, — шепчу Егору, пока лифт плавно поднимается. — Я была тут всего раз. Катя тогда показывала мне свой кабинет… всё было идеально.

Он ободряюще мне улыбается, но мои пальцы всё равно сами собой сжимают край куртки. Я не уверена в том, что всё пройдёт хорошо. Дверь лифта открывается, и мы попадаем в просторный холл с белыми кожаными диванами и абстрактными картинами на стенах. За стойкой администратора — девушка в строгом костюме. Увидев меня, она оживляется:

— Юля! Катя в своём кабинете. Иди к ней, пожалуйста. Она… — сотрудница понижает голос, — весь день рыдает. Может, ты её успокоишь?

— Рыдает? — переспрашиваю, но девушка уже машет рукой в сторону коридора.

— Кабинет 207. И… удачи.

Егор идёт за мной, его шаги тихие, но уверенные. По пути ловлю взгляды сотрудников: кто-то шепчется, кто-то прячет улыбку. Видимо, Катя успела всех «порадовать» своим настроением.

Стучу в дверь с табличкой «К. Петрова». Ответа нет. Открываю без разрешения.

Катя сидит за столом, уткнувшись лицом в ладони. Вокруг — смятые салфетки, пустые стаканы из-под кофе, рассыпанные скрепки. Её идеальная причёска съехала набок, чёрная тушь размазана до щёк, а красная помада оставила след на подбородке. Она поднимает голову, и я вижу опухшие от слёз глаза.