— Даже если бабушка уже свадьбу планирует? — шучу я, но сердце бешено стучит.

— Особенно поэтому, — он улыбается, и в его глазах мелькает что-то серьёзное. — Ты теперь часть этого безумия.

Я смеюсь, но внутри что-то щемит от тепла. Кажется, я обретаю не просто друга, а ещё одну семью — ту, где можно быть собой. Мы идём в сторону моего дома, держась за руки и чувствуя бесконечное счастье.

Глава 33 Тени в парке

Глава 33

Тени в парке

Мы сворачиваем в парк, через который нужно пройти по краю, чтобы выйти к моему дому. Ночной воздух обжигает щёки холодом — здесь будто холоднее. Егор идёт рядом, крепко держа меня за руку. Между нами висит молчание, густое, как туман, но не неловкое — скорее, будто мы оба боимся его разорвать. Фонари мигают жёлтыми глазами, отбрасывая наши тени на асфальт, то длинные, то короткие.

— Тебе… точно понравилось? — наконец, спрашивает он, не глядя на меня.

— Да, — отвечаю я честно. — Очень. Твоя мама — очень добрая, а бабушка — теплая. У меня уже давно бабушки нет, так что мне очень не хватает такого безоговорочного тепла, как может только она дать.

Егор кивает, и в его глазах мелькает что-то неуловимое: облегчение, радость, тревога.

— Я очень рад, боялся, что ты испугаешься.

— Я, вправду, испугалась — все-таки, это очень неловко, но они такие замечательные, что долго бояться просто невозможно.

Он останавливается и поворачивается ко мне. Несколько секунд тишины, а потом выдыхает, словно бросаясь в ледяную воду.

— Знаешь, они правы. Я… давно никого не водил домой, не знакомил с семьёй. Только когда жил в старом районе, до переезда.

— А что случилось? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь.

Он вздыхает, снова зашагав вперёд, и я спешу за ним, боясь хоть на секунду отпустить его ладонь.

— Потом ушёл отец. И я… как-то замкнулся. Не то, чтобы стал отшельником, — он горько усмехается, — со всеми лажу, шучу. Но близко… Никого не подпускал.

Я хочу спросить: «А я?» — но слова застревают в горле. Вместо этого просто перехватываю его за локоть, становясь ближе. И он не отстраняется.

Тут мы сворачиваем на одну из дорожек, где нет фонарей. Я не люблю эту часть парка: тёмную, пустынную, с дорожками, засыпанными опавшими листьями.

Какое-то время идём в тишине, но потом я буквально чувствую, как напрягаются плечи Егора, который крепко держит мою руку. А потом слышу голоса, хриплый смех, мат, лязг банки об асфальт. Из больших кустов буквально вываливается группа парней: взрослых, с сигаретами в зубах и стеклянными взглядами. Один из них, в рваной куртке, тут же замечает нас.

— О, куда это малыши прутся посреди ночи? — протягивает он, и запах перегара бьёт в нос.

Я вжимаюсь в Егора, хватая его за край толстовки. Он слегка прикрывает меня собой, продолжая идти вперёд, будто не замечая их.

— Эй, ты! Глухой? — другой, повыше, шагает наперерез. — С нами пойдёте, а? Малявка твоя симпатичная…

— Проходите мимо, — спокойно говорит Егор, но в его голосе звенит сталь.

— Ой, какой серьёзный! — смеётся третий, хватая его за плечо.

Всё происходит за секунду. Егор резко разворачивается, перехватывает руку парня и одним мощным броском перекидывает через собственное плечо. Тот, взвыв, летит пару метров и приземляется носом в землю. Остальные замирают, потом рвутся вперёд, словно свора собак.

Я взвизгиваю, но Егор лишь молча и без колебаний отбрасывает меня к скамейке, принимая бой со взрослыми парнями.

Сердце колотится так, что, кажется, вырвется наружу. Егор бьётся с тремя, двигаясь чётко, словно профессиональный боец: блок, уклон, удар. Один из нападающих бьёт ему в челюсть, и кровь брызгает на куртку. Егор лишь стискивает зубы, сбивает противника с ног и рвётся ко второму.

— Давай, подходи, гад! — орёт тот, размахивая кулаками, но Егор ловит его за запястье и резко проворачивает: хруст, крик. А я сижу на скамейке, не в силах пошевелиться.

Третий, самый молодой, прыгает ближе и пытается схватить меня за руку. Я вскрикиваю, шарахаюсь назад, но Егор уже рядом. Удар в солнечное сплетение, и парень сгибается, захрипев.

— Всё! Хватит! — рявкает Егор, его дыхание сбивчивое, лицо в крови.

Пьяные, пошатываясь, поднимаются с земли, бормоча угрозы. Но драться больше не решаются — видимо, протрезвели от адреналина.

— Пошли, — Егор берёт меня за руку, крепко, почти до боли, и тащит за собой к выходу из парка.

Мы идём молча, пока не подходим к моему дому. Он останавливается под фонарём, и я вижу ссадину на его щеке и синяк под глазом.

— Прости, — выдыхает он. — Я не хотел, чтобы ты…

— Не извиняйся, — перебиваю я, голос дрожит, но внутри что-то кричит: «Он защитил меня!». — Спасибо.

Он кивает, потупив взгляд. Потом неожиданно обнимает — быстро, крепко, и отступает, словно пугается собственной смелости.

— Завтра в школе увидимся, — говорит он, поворачиваясь уходить.

— Егор! — окликаю его. — Ты…

А дальше просто бегу к нему в объятия. Он ловит меня так, словно давно ждал. Наши губы находят друг друга, а сердца соединяются в общем бешеном ритме. Я цепляюсь за него как за якорь в бушующем шторме. Он гладит меня по волосам и спине, заставляя чувствовать себя в безопасности и… Счастливой!

— Кнопка, — глухо просит он, — иди, уже поздно. Родители наверняка волнуются.

— А как же ты? — шепчу, не в силах вырваться из его тёплых объятий.

— Не переживай, — на лице парня, освещённого светом фонаря, появляется короткая усмешка, — один я не настолько красивый, чтобы меня останавливать.

Я внимательно смотрю на него, а потом крепко обнимаю перед тем, как Егор ставит меня обратно на землю и, наконец, отпускает.

— Всё же будет хорошо? — спрашиваю его с опаской.

— Всё будет хорошо, — уверенно кивает он.

И я ему верю.

Глава 34 Плохая новость

Глава 34

Плохая новость

Утром я вхожу в здание школы, полная надежд и сомнений. Егор… Вчера случилось то, что просто перевернуло… Всё… Теперь я знаю, что не безразлична этому большому, классному парню. Ещё непонятно, что будет дальше, но сердце трепещет от волнительного предвкушения…

И тем больнее оказалось падать, когда в коридорах школы я наткнулась на одноклассников.

— Юль, ты в курсе? — окликает меня Элька Зубова, без привычной привычки растягивать слова. — Вчера Грушев в парке с парнями взрослыми подрался!

Улыбка моментально слетает с лица, а сердце падает в пятки.

— Что ты сказала⁈

Элька мнётся, перебирая брелок на рюкзаке. Я хватаю её за руку и требовательно дёргаю на себя.

— Эля, повтори!

— Да говорят все! Он вчера в парке был! Говорят — троих избил. Одному руку сломал. Они заявление в полицию написали! — она кивает в сторону лестницы. Там, на втором этаже, как раз находится кабинет директора. — Его мама уже там… И тренер пришёл.

— Но он меня защищал! — практически кричу, в панике оглядывая одноклассников. — Мы вчера возвращались от его мамы, они на нас напали! Почему заявление в полицию написали на него, а не на них⁈

— Вы были вместе? — хмурится Царёв.

Я киваю. Сейчас уже без разницы, как отреагируют одноклассники на наше общение, я просто боюсь за Егора.

Но, как ни странно, никто не смеётся и не думает подначивать меня. Наоборот — ребята обеспокоенно переглядываются между собой.

— Но если вы были вместе, то ты наверняка можешь подтвердить, что он защищался… — гомонят они.

— Ребята, баста! — к нам по лестнице спускается Марков. — Там всё серьёзно. Говорят, даже с соревнований его могут снять.

— Но это же нечестно! — я поворачиваюсь к одноклассникам в поисках поддержки. — Это была защита! Почему вообще на него завели дело⁈

— Потому что он использовал приёмы профессиональной борьбы против беззащитных.

— Но он сейчас даже не занимается! Сказал, что в этом году решил временно перестать ходить на борьбу, потому что очень важные соревнования по баскетболу и не хочет распыляться, — мне хочется плакать от невозможности объяснить происходящее. Неужели там все идиоты⁈

Я дёргаюсь и натыкаюсь спиной на Маркова. Он стоит, скрестив руки, с непривычно серьёзным лицом.

— Юль, — он кивает в сторону лестницы, — если ты подтвердишь, что вы были вместе, то народ готов к директору идти. Скажем, что Грушев не виноват.

— Костя, нельзя! — позади нас раздаётся голос Антонины Ивановны. Учительница алгебры подходит к нашей компании, торопясь и поправляя сползающие очки. — Вы только усугубите. Директор разберётся.

— Но он защищал её! — Марков выступил вперёд, жестикулируя. — Эти уроды напали первыми!

— И что? — Антонина Ивановна прищуривается. — Вы видели? То, что скажет Юля, и так примут к сведению. Когда будет нужно, её вызовут. А ваши показания никто и слушать не станет.

Марков замер. Вокруг нас уже собрались одноклассники: Царев с блокнотом, Лера, притворно зевающая, Стасенька, прячущаяся за спиной Соколовой. Все ждали, словно я держала ответ.

— Я… — голос предательски дрогнул. — Они хотели…

— Милая, мне всё понятно, — перебивает учительница, смягчив тон. — Но сейчас не время для самодеятельности. Там пострадал отпрыск крупного чиновника, так что чем меньше сейчас будем создавать суеты — тем лучше. Иди на урок, Юля.

Она берёт меня за плечо, направляя к кабинету, но я вырываюсь.

— Нет! Вы не понимаете, он же…

Из-за угла доносится грохот распахнутой входной двери. В коридор врывается Иван Сергеевич, отец Егора. Его лицо просто багровое, кулаки сжаты. Он практически сносит Маркова, стоящего на пути к лестнице, но в последний момент тормозит, заметив между нами классную.