Егор останавливается, медленно поворачиваясь к нему. Его пальцы непроизвольно сжимаются, но голос остаётся ровным, и… слишком тихим.

— Это мой матч. И моё решение.

— Решение? — Иван Сергеевич фыркает, приближаясь. В его глазах горит фанатичный блеск. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты был счастлив? Лёгкая атлетика — это стабильность! Карьера! А ты… — он машет рукой в сторону баскетбольного кольца, будто отмахивается от мухи, — выбрал детские игры.

Я замираю, стараясь дышать тише. Мне хочется исчезнуть, стать невидимкой, но Егор мягко касается моего локтя, обращая на меня внимание отца:

— Юль, подожди на трибунах, ладно? Я скоро.

Киваю, мельком увидев интерес в глазах Грушева-старшего. А поэтому практически бегом несусь обратно к скамейкам и сажусь на холодную деревянную лавку.

— Ты хочешь, чтобы над нами смеялись? — продолжает Иван Сергеевич, и его голос гулко разносится по ночной тишине спортивной площадки. — Ты же знаешь, как тяжело мне было пробиваться! Я хотел, чтобы ты не повторил моих ошибок…

— Твоих ошибок? — голос Егора дрогнул впервые. — Ты всю жизнь бежал за медалями, а теперь хочешь, чтобы я тоже бежал, но только за тенью твоей славы? Я — не ты!

Воздух сгущается. Даже с трибун я вижу, как дрожит рука Ивана Сергеевича, сжимая ключи от машины. Он делает шаг назад.

— Ты… ты не понимаешь, как устроен мир. Без поддержки, связей…

— А ты не понимаешь, что мне не нужны твои связи! — Егор резко перебивает его, но не повышает голос. Вместо крика в его словах усталость. — Я хочу просыпаться и знать, что занимаюсь тем, от чего сердце бьётся быстрее. Да, баскетбол не принесёт мне миллионы. Но он даст мне… — он запнулся, ища слова, — даст право быть собой.

Отец замирает, будто впервые видит сына. Его губы дрожат:

— И что? Будешь учить пацанов прыгать с мячом? Это твой план?

— Да, — Егор выпрямляется, и в его позе что-то твёрдое. Что-то взрослое. — И если хоть один из них полюбит спорт так же, как я… Это будет лучше любой медали.

Тишина повисает между ними, тяжёлая, неприятная. Я сжимаюсь на своей скамейке, вместе с Егором переживая этот разговор. Иван Сергеевич отворачивается, проводя рукой по лицу.

— Ты пожалеешь.

— Возможно, — Егор вздыхает. — Но это мой выбор. И моя ответственность.

Его отец что-то бормочет себе под нос, разворачивается и шагает прочь, только тень растворяется в темноте. Егор стоит, глядя ему вслед, пока шаги не стихают.

Когда он подходит ко мне, лицо его бледное, но глаза горят.

— Прости, — он шепчет, снимая толстовку. — Не хотел, чтобы ты это видела.

— Не надо… — я пытаюсь оттолкнуть кофту, не смотря на то, что сама дрожу от холода. Всё-таки поздняя осень вступила в свои права, и под вечер это очень чувствуется — а мы как раз задержались допоздна. Но Грушев лишь усмехается и одним резким движением накидывает на мою голову толстовку, погружая в невыносимо приятное тепло. Ткань тёплая, пропитанная его запахом.

— Руки просовывай, — смеётся парень.

У меня наружу торчит лишь нос, но им я отрицательно мотаю из стороны в сторону. Тут тепло и уютно. Никуда не пойду. Толстовка парня мне до самых колен, и если бы я раньше знала, что в ней так уютно, то постоянно смотрела бы на неё с вожделением.

— Давай-давай, Кнопка, а то как я тебя за руку возьму?

Я вспыхиваю от неловкости, но всё же просовываю руки в рукава, жалобно спрашивая:

— А как же ты?

— Я не замёрзну, — он усмехается, накидывая на меня капюшон. И от его широких ладоней действительно идёт жар. Жар спортивного мужского тела. — А ты вся ледяная.

Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его дыхания. Мне хочется обнять его, сказать что-то важное, но слова застревают в горле. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты уверен, что всё правильно сделал?

Он задумывается, потом медленно кивает.

— Да. Даже если он никогда не поймёт… Я должен был это сказать.

Его горячая большая ладонь находит мою — маленькую и ледяную, а потом окутывает, как коконом, посылая по всему телу горячие мурашки. Мы идём к выходу, и с каждой минутой его хватка становится крепче, будто он черпает силы из этого простого касания.

— Спасибо, — он внезапно произносит, не глядя на меня.

— За что?

— За то, что не убежала.

Я сжимаю его руку в ответ, и мы шагаем быстрее — туда, где в окнах его дома светятся огни, а запах яблочного пирога смешивается с обещанием тепла. Я знаю, что так будет, потому что это — дом Егора.

Глава 32 Семья Егора

Глава 32

Семья Егора

Дверь в квартиру Егора открывается с тихим скрипом, и я замираю на пороге, впитывая каждую деталь. Прихожая небольшая, но уютная: светлые обои с едва заметным цветочным узором, деревянная вешалка, на которой висит пара курток и спортивная форма. На полу — аккуратный коврик с надписью: «Добро пожаловать!», словно специально для меня. Из гостиной доносится аромат свежей выпечки и корицы.

— Проходи, не стесняйся, — Егор аккуратно подталкивает меня в спину, снимая кроссовки. — Мам, мы пришли!

Из кухни выходит его мама, Ольга Сергеевна, в простом спортивном костюме. Её каштановые волосы собраны в небрежный пучок, а на лице — всё та же тёплая улыбка, от которой сразу становится спокойно и легко. Как же она не похожа на своего бывшего мужа!

— Юля, наконец-то ты всё же до нас добралась! Я уже боялась, что вы загулялись и не придёте, — она обнимает меня так естественно, будто мы знаем друг друга годы, а не виделись всего пару раз. — Егорка мне давненько уже обещал тебя привести, но всё никак, — хорошо, что я вас сама позвала. Ну, заходи, заходи!

Я смотрю на Грушева, но он делает вид, что очень занят складыванием наших кроссовок на полку.

Кухня оказывается просторной, с большим столом посередине, заваленным тарелками и чашками. У окна, в кресле сидит пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугую косу. Очки в тонкой оправе съезжают на кончик носа, а в руках она держит книгу, которую тут же откладывает, увидев меня.

— Бабуля, это Юля, — представляет меня Егор, кивая в мою сторону.

— Ага, та самая «Кнопочка», — строго протягивает бабушка, но в уголках её губ дёргается улыбка. — Садись, девочка. Расскажи, как ты этого сорванца терпишь?

— Бабуль, ну! — Егор фыркает, усаживаясь рядом со мной.

— Терплю, — отвечаю я, пытаясь не засмеяться. — Иногда мы даже не спорим.

Бабушка — Антонина Игоревна — всю жизнь работала учительницей начальных классов и только год назад вышла на заслуженную пенсию. Пока Ольга Сергеевна разливает чай, а Егор накладывает на тарелки куски яблочного пирога с корицей и дымящиеся блины, она принимается вспоминать истории из своей педагогической практики.

— А знаете, что Сидоренко однажды сделал? — Антонина Игоревна прищуривается, будто оценивает мою реакцию. — Засунул мне в сумку живого голубя! Думал, напугает.

— Зачем? — удивляюсь я, откусывая блин с вареньем.

— А чтобы я не ставила двойки! — бабушка громко смеётся. — Голубь-то вылетел прямо на уроке, все девчонки визжали. А Сидоренко потом сам его ловил. С тех пор он у меня сочинения на «пять» писал — боялся, что я его папке расскажу об этой выходке.

Егор фыркает, а Ольга Сергеевна качает головой.

— Мама, ты до сих пор эти истории помнишь…

— А как же! — бабушка строго поднимает палец. — Учитель должен быть готов ко всему. Вот и Юля, наверное, знает — в школе и не такое бывает.

Я киваю, ловя взгляд Егора. Он сидит, облокотившись на стол, и смотрит на меня так, будто очень рад видеть здесь. И это… смущает…

В этой кухне, среди смеха и запаха корицы, я вдруг понимаю: здесь всё иначе, чем у меня дома, хотя и там мне хорошо, но… Женщины семьи Грушевых другие… Тёплые. Никаких разговоров о баллах, экзаменах или «правильном будущем». Только тёплые взгляды, шутки, безусловная поддержка сына и тарелка с добавкой, которую Ольга Сергеевна подсовывает мне, не спрашивая.

— Знаешь, Юля, — вдруг говорит бабушка, пристально глядя на меня через очки, — наш Егорка раньше редко друзей домой приводил. Ты ему явно небезразлична.

— Бабуль! — Егор краснеет, как помидор, а я едва не давлюсь чаем.

— Ну что, правда же? — Ольга Сергеевна подмигивает мне. — А у нас много вопросов. Надо же нам возможную будущую невестку проверить!

— Ма-а-ам! — стонет Егор, но я неожиданно для себя смеюсь от такой непосредственности.

— Проверяйте, — шутливо парирую им. — Только я на экономиста не собираюсь, предупреждаю. Так что вряд ли меня можно рассматривать как выгодную партию.

— И правильно! — Антонина Игоревна хлопает ладонью по столу. — Живи так, чтобы душа пела. А то этот… — она машет рукой, — папаша его…

Наступает неловкая пауза. Ольга Сергеевна тупит взгляд, а Егор резко встаёт, чтобы собрать пустые тарелки. Я смущённо поджимаю губы, словно возвращаясь с небес на землю. Туда, где мы совсем недавно видели Ивана Сергеевича. Деспотичного и неприятного. Но здесь, в этой квартире, его словно и не существует…

— Пойдёмте в гостиную, — вдруг предлагает Ольга Сергеевна, улыбаясь и своей непосредственностью стирая напряжение, — я так никогда не умела. — Покажу фотографии Егорки в детстве. Он в садике голубей кормил — прямо как Сидоренко!

Все облегчённо смеются, и я с удовольствием встаю.

Позже, когда Егор выходит меня проводить, он берёт мою руку и тихо говорит:

— Спасибо, что пришла. Я… рад, что ты была у меня дома.