— Я… я купил те билеты, потому что хотел, чтобы ты отдохнула, — говорит он тихо, подходя к ней ближе и поднимая разбросанные эскизы с пола.
— Не трогай! — кричит она, тоже наклоняясь и выхватывает папку. — Ты всё испортишь!
— Я уже всё испортил, да? — он отступает, поднимая руки. — Прости, что я не идеальный. Прости, что дышу неправильно!
Катя замирает. Её пальцы сжимают папку так, что костяшки белеют.
— Ты… ты даже не пытаешься понять! — её голос ломается. — Я так старалась… Всё для нас. А ты…
— А я что? — Серёжа подходит ближе, несмотря на её взгляд. — Я не хочу «идеальную» свадьбу! Я хочу просто жить с тобой!
Катя опускается на стул, закрывая лицо руками.
— Ты думаешь, мне легко? — шепчет она. — Я боюсь… что если хоть что-то пойдёт не так, ты разочаруешься. Уйдёшь.
Серёжа медленно садится напротив, протягивая ей смятый эскиз.
— Ты всегда так напряжена. А я… я хотел увидеть, как ты смеёшься на пляже. Без планов. Без графиков.
— Ты… ты мог просто сказать, — шепчет она.
— А ты могла не кричать, — он встаёт и подходит ближе, осторожно, как к раненой птице.
Она вдруг вскакивает и бьёт его кулаком в грудь — слабо, без злости.
— Дурак… Дурак… Дурак… — повторяет она, а он обнимает её, прижимая к себе.
Тишина. Молчат ребята. Молчат посетители вокруг. Сегодня им удалось застать небывалое шоу и никто из них уже не возмущается.
Лишь потом официант робко предлагает им сесть за один столик и приносит напитки. Ребята сидят красные — им стыдно за свою выходку.
Катя смущённо берёт один из эскизов и разглаживает его ладонью.
— Серёж… А… Бали… там правда красиво?
— Дожди, — усмехается Серёжа. — Но между ливнями… рай.
Она вдруг смеётся — тихо, смущённо.
— Ладно. Но если мы летим… то только после свадьбы. И я выбираю отель.
— Договорились, — он тянется к её руке, но она отдёргивает.
— И… извини. За безответственного.
— Ты тоже. За истеричку.
— Получилось… — выдыхаю я, но Егор уже тянет меня за собой через чёрный ход.
На улице начался дождь. Он срывает с меня шапку, кружит в танце, пока я визжу от холода и восторга.
— Танцуем, Кнопка! — кричит он, и небо отвечает ему раскатом грома.
— Ты видел её лицо⁈ — кричу ему, не переставая счастливо смеяться. — Она чуть не убила его этой салфетницей!
— Зато теперь они будут жить долго и скандально. Но весело.
Дождь обрушивается внезапно, крупные капли хлещут по лицу, но нам всё равно. Мы прыгаем по лужам, кричим глупости, а потом Егор прижимает меня к себе, его губы касаются моего лба.
— Спасибо, — шепчу я, хотя не уверена, за что именно. За дождь. За Серёжу и Катю. За то, что он рядом.
Мы бежим к метро, прыгая через лужи. Через десять минут дождь стихает так же внезапно, как начался. Мы стоим посреди переулка, в одежде, прилипшей к телу, мокрые и счастливые. Я вдруг понимаю — идеальных свиданий не бывает. Но это — незапланированное и начавшееся с плохого события — самое ценное и настоящее.
Глава 30 Трибуны и пироги
Глава 30
Трибуны и пироги
Солнце уже садится, а я всё ещё сижу на верхней скамье, поджав под себя ноги, и наблюдаю, как Егор отрабатывает трёхочковые. Мяч летит в кольцо с тихим
— Эй, Кнопочка! — его голос разносится по пустому стадиону, и я чуть не падаю со скамьи. — Хватит пялиться! Спускайся!
— Я не пялюсь! — кричу в ответ, но уже поднимаюсь, спотыкаясь об собственные шнурки. — Я… анализирую твою технику!
Он смеётся, подбрасывая мяч одной рукой.
— Анализируешь? Ну и, какие выводы?
— Что ты переигрываешь, — подхожу ближе, стараясь не смотреть ему в глаза. — Слишком много пафоса на обычную тренировку.
— Пафос? — он прижимает мяч к груди, притворно-обиженно хмурясь. — Это называется
Мяч тяжёлый, шершавый, чужой. Я сжимаю его так, будто это бомба, которая вот-вот взорвётся.
— Ты с ума сошёл? Я же даже…
— Даже что? — перебивает он, подходя вплотную. — Давай, покажи свою
Его дыхание смешивается с запахом травы и его дезодоранта: мятного, резкого. Я отступаю на шаг, мяч неловко подпрыгивает у меня в ладонях.
— Смотри, — он берёт мои руки, поправляя пальцы. — Не сжимай, как удава. Расслабься. Представь, что это… э-э-э… уравнение. Ты же любишь уравнения?
— Уравнения не выскальзывают из рук! — огрызаюсь я, но мяч уже летит в пол, отскакивает в сторону и катится к скамейкам.
Егор фыркает и, легко догоняя, подбирает его.
— Ну, для первого раза неплохо. Хотя… — прищуривается, — точность, как у слепого крота.
— Спасибо, — я сжимаю челюсти так сильно, что они начинают ныть. — А ты — преподаватель года.
Он смеётся, и звук этот такой тёплый, что мне хочется записать его на диктофон и включать себе вечерами, когда грустно… Дурацкое желание.
— Давай ещё раз. Смотри: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты…
— Я выгляжу глупо, когда стою враскоряк, — ворчу, но повторяю движение. Мяч ударяется об асфальт, подпрыгивает… и снова улетает в кусты.
— Блин! — зажмуриваюсь от неловкости. — Может, хватит? Я же…
— Ты же можешь, — перебивает он, ловя мяч на лету. — Просто перестань бояться.
— Я не боюсь! — кричу, и тут же понимаю, что вру. Боюсь. Боюсь выглядеть дурочкой, боюсь, что он разочаруется, боюсь…
— Юля, — он кладёт руку мне на плечо, и все мысли растворяются, — это просто игра. Никаких оценок, никаких «надо». Просто… попробуй.
Я вдыхаю, сжимаю мяч и бью. Раз. Два. Три… На четвёртом ударе он остаётся в моих руках.
— Видишь? — Егор хлопает в ладоши, будто я только что решила теорему Ферма. — Ты гений!
— Гений, который десять раз уронил мяч, — усмехаюсь я, но внутри что-то щемит от его восторга.
— Эй, чемпионы! — с трибун раздаётся знакомый голос.
Мы оборачиваемся. Мама Егора стоит на ступеньках, держа в руках плетёную корзинку. На её лице — тёплая улыбка. Точно такая же улыбка бывает и у Егора. Теперь я знаю, откуда она…
— Мам? — Егор поднимает бровь. — Ты как здесь?
— Шла с рынка, увидела, как вы тут… — она делает паузу, подбирая слово, —
— Яблочный? — Егор явно заинтересован.
— С корицей и твоим любимым ореховым кремом, — тут она смотрит на меня, и её глаза становятся мягче. — Юля, милая, ты тоже должна попробовать. Заходите сразу, как закончите, хорошо? Бабушка скучает без умных разговоров.
— Э-э-э… — я отступаю на шаг, чувствуя, как горит лицо. — Я не… мы же не…
— Мы придём, — перебивает Егор, беря корзинку. — Юля обожает твои пироги — я лично видел, как она торт на дне учителя уплетала!
— Но я… — начинаю я, но мама Егора уже поворачивается к выходу.
— До вечера, детки, — её платье колышется на ветру. Такая лёгкая, красивая женщина, и её сын очень на неё похож. И мне внезапно становится так жалко, что отец Егора не смог оценить своё счастье в этих двух людях. Оставил их одних, уехал искать лучшей жизни, а они… Они выжили без него и стали только сильнее. Но это не значит, что им не больно.
Я стою, сжимая мяч, будто он может дать ответы.
— Егор, почему она позвала меня так просто? Я же. То есть, мы… мы же не…
— Не что? — он поворачивается ко мне, и в его глазах — смесь смеха и чего-то серьёзного. — Не пара? Не друзья? Не два человека, которые спасли свадьбу, тренируются вместе и… — он делает паузу, — едят пироги у моей бабушки-учительницы?
— Это не ответ! — я бью мячом об асфальт, и он, наконец-то, отскакивает ровно.
— Ответ в том, — он подходит так близко, что я вижу веснушку под его левым глазом, — что мне всё равно, как это назвать. Главное — ты здесь, со мной, вечером. После уроков и занятий над конспектами. Тебе интересно то, что я делаю.
— Так и тебе интересно со мной заниматься!
— Ну, и как это назвать, Кнопка? — его глаза смеются. Такой доброй смешинкой, но без грубой насмешки. Он понимает, что мне неловко, и не торопит, но…
Я молчу. Мяч стучит об землю: раз-два, раз-два.
— Ладно, — наконец, говорю я. — Только маме позвоню. Но если твоя бабушка спросит про свадьбу или ещё какие-нибудь глупости, я сбегу.
— Договорились, — он ухмыляется. — А сейчас… — кивает на мяч, — давай ещё раз.
И мы тренируемся до тех пор, пока солнце не скрывается за трибунами, а мысли о вечере становятся не страшными, а… волнующими.
Глава 31 Иван Сергеевич против
Глава 31
Иван Сергеевич против
К счастью, мама разрешила сходить в гости. Они вообще, похоже, смирились с присутствием Егора в моей жизни. А может, чувствовали себя виноватыми…
Мы уже почти вышли со стадиона, когда шаги, тяжёлые и резкие, заставляют нас обернуться. Из-за угла трибун появляется высокая фигура, и моё сердце тут же падает куда-то на дно кроссовок. Отец Егора. Иван Сергеевич. Его тень, растянутая под фонарём, напоминает чёрную трещину на асфальте. И почему-то я немного боюсь этого деспотичного человека.
— Ты вообще осознаёшь, что будет в воскресенье? — его голос режет тишину вокруг нас. Не вопрос, а обвинение в адрес сына. — Полуфинал городской лиги. Тебя покажут в новостях. И все увидят, как сын тренера сборной по лёгкой атлетике позорит нашу фамилию, гоняя мяч с мальчишками! Я звонил твоему тренеру — ты не в идеальной форме. Ты можешь ошибиться, и это увидят все!