– У него… – начала я неспешно, чтобы не спугнуть ее и не произвести ложное впечатление о Майке, – часто настроение меняется, иногда он очень общительный, а иногда… ну, пара слов, и все. Вроде бы он хорошо ко мне относится, по крайней мере последние два дня, они…

– Ох, дорогая, – вздохнула мама, – я же вижу, как ты переживаешь. Ты его любишь?

– К-кажется… – мой голос дрогнул, – да, но сказать ему пока не могу. Рано.

– Да, когда будет время, тогда и скажешь, – спокойно продолжив за меня, мама нежно улыбнулась, – любовь не всегда терпит спешку. Мало ли, может, еще что-то изменится?

– Я уже не хочу, чтобы что-то менялось, – с болью в голосе произнесла я, – мне хочется спокойной жизни. Ему тоже.

– Эш, кому, как не тебе, знать, что хорошо не может длиться вечно…

– Да, но пока… меня все устраивает. Просто нужно еще немного времени, чтобы перестать бояться и стесняться, наверное.

От своих слов мне самой становилось грустно, но я говорила чистую правду: даже несмотря на тот поцелуй на свадьбе, на тот порыв эмоций, что всплеснулся во мне, я все еще боялась, что все пойдет по наклонной.

Я не знаю, почему об этом думаю. Возможно, из-за того, что слишком много плохих вещей постепенно чередуются с хорошими, эту закономерность я уже изучила. Вчера был чудеснейший вечер, а сегодня Глории разбили стекло в магазине.

Сегодня я приехала к маме и… боялась, что за этим пойдет что-то страшное. Это глупое чувство сидело где-то внутри, щекотало мне нервы и ужасно раздражало. Накручивать себя по пустякам я умела отлично, но делать это сейчас, пока все хорошо, напрасно.

Мама сделала мне какао и снова села напротив, словно ожидая продолжения рассказа.

– Чего так смотришь? – улыбнулась я, отпивая.

Кружка приятно грела руки, а мама все продолжала смотреть.

– Ты сейчас выглядишь прямо как я в молодости, – хихикнула она, – мы с отцом познакомились в закусочной, ты же помнишь, работали там вместе полгода, и я сразу влюбилась в него, но тоже долго молчала, переживала и боялась. Он ведь администратор, а я – простая официантка, кому я была нужна? А оказалось, что он так же переживал, я ему тоже понравилась. Все просто и сложно одновременно, но иногда нужно немного времени. Я об этом же. Живи так, как живется. У тебя осталась всего пара недель до учебы, может, и меньше.

Я кивнула, с осознанием провалившись еще глубже в рассуждения. Что я буду делать, когда закончатся каникулы? Когда придется уезжать от Глории обратно в университет, проводить дни в учебе, а вечера – в одиночестве в общежитии? Максимум – с соседкой…

– Мне же скоро возвращаться, – выдохнула я, – а все только начало налаживаться…

– Вы не в разных штатах живете, – пожала плечами мама, – может, что-нибудь придумаете. Расстояние не всегда злая шутка. Иногда подталкивает к действиям.

– Ты права, – согласно буркнула я, – просто я пока точно не знаю, что делать… Один из его друзей пришел со мной поговорить и сказал, что Майк – тот человек, который сам приедет, если ему будет нужно. Даже в Сиэтл.

– Вот и все, можешь не переживать так, хорошо? – Она протянула мне руку, и я вложила свою. – Ты еще слишком молодая, чтобы портить себе нервы.

Я выпила еще какао, чуть прикрывая глаза. Я пыталась придумать, как сменить тему для разговора на что-то более лояльное. Как назло, никаких других идей для диалога не попадалось.

– Иди полежи, отдохни в своей комнате, – предложила мама, – ты долго ехала, а я пока схожу к Дженнифер, нужно с ней поболтать.

– Да, мам, хорошо, – улыбнулась я, сжав ее руку, а затем поднялась и отправилась в свою комнату. Ее мы обставили после того, как уехали из района Глории, и я самостоятельно выбирала, если это так можно назвать, дизайн.

Она была на втором этаже, под чердаком, покрашена в светло-бежевый цвет, а на стенах висели плакаты с моими любимыми актерами и музыкантами. Сейчас многие из постеров уже отклеились и отпали, но до сих пор висел старый, года из 2009-го, плакат сериала «Обмани меня».

У окна стояла полуторная кровать, заправленная пледом, мама все вынесла заранее, а еще открыла широкое окно на проветривание.

Большой платяной шкаф, длинный рабочий стол, где раньше я даже немного практиковалась в рисовании. Дальше простых кривых дело не пошло, зато я увлеклась фотографированием.

Фотки до сих пор висели над кроватью – старые, сделанные на папин цифровой фотоаппарат. На одной из них Викки, с состриженными до пары сантиметров черными волосами, стоит у фонтана в городе, где сейчас живет Глория.

Дальше были родители в смешных позах у дерева в парке. Я попросила их, чтобы они красиво встали, и тогда мне казалось, что позы враскоряку дерзкие и достойные фотографии. Сейчас я только смеялась над этими снимками, но позитивные эмоции, запечатленные на этих фото, конечно, радовали.

Я как-то грустно улыбнулась самой себе и горько выдохнула, посмотрев еще на пару фотографий.

На них мы с Кайлом. Пару лет назад, на Хеллоуине, одетые в глупые костюмы супергероев… Вторая фотография – мы с ним на реке, на фоне деревьев и виднеющегося заката. Красиво, но теперь, зная, что у Вуда проблемы с головой еще похлеще, чем у Нолана, я думала только о том, что больше не хочу смотреть на эти кадры.

Сорвав их со стены, я швырнула фотографии на стол. Потом нужно будет выбросить.

Я села на кровать и вдруг вспомнила, что Майк разрешил прочитать свой блокнот.

«М. Д. Нолан» – надпись выцарапана на корешке небольшой записной книжки темно-серого цвета. Возможно, она утратила черноту со временем.

Чуть помятая, листы пошли волнами оттого, что, видимо, когда-то на блокнот что-то пролили или, может, куда-то уронили.

Я замерла в странном, почти болезненном предвкушении, прежде чем открыть блокнот и начать его читать.

Сердце глухо забилось в груди, а пальцы похолодели.

Сейчас я перейду очередную черту и никогда уже не вернусь туда, в гостиную его дома, когда он поймал меня на том, что я лезу в его личную жизнь.

Сделав глубокий вдох, я открыла блокнот.

Глава 44. Майкл Д. Нолан

Глава 44. Майкл Д. Нолан

«В случае нахождения дневника вернуть по адресу: —.»

Я вздохнула еще раз. Там, где должен быть адрес, просто стоял прочерк. Видимо, Майк не хотел, чтобы его блокнот попал в чьи-то руки.

Никаких дат не стояло, просто текст на помятых и волнистых от влаги листах. Мне стало не по себе: половина дневника, оказывается, была в бордовых каплях и кое-где потрескалась.

«Последний блокнот, который я, блять, вообще начинаю. Прошлые были сожжены после смерти Блэйка. Черт возьми это сраное командование и гребаных цэрэушных разведчиков».

Дальше было несколько перечеркнутых линий, которые я даже не смогла разобрать. На полях были выведены квадраты, лист был надорван. Кто такой Блэйк? Я слышу про него впервые.

«Голова трещит по швам. Мы сидим в дыре, Шульц странно себя ведет. Всегда мне везет с медиками в отряде. Либо шизики, либо такие, как Шульц. Напевает что-то чертовски депрессивное и иногда говорит во сне. Мне начинает казаться, будто я попал в цирк, а не в очередную командировку. Других парней я не знаю вообще».

Шульц – это про Себастьяна. Пока ничего пугающего я не видела, но, как мне казалось, дальше будет страшнее. Я присмотрелась к этой странице и увидела, что раньше там было что-то написано карандашом и стерто. Переписано уже ручкой.

«Блэйк снится мне каждую сраную ночь. Живой, улыбающийся, а во рту кровь и выбиты зубы. Глаза смотрят в никуда, но говорит он именно со мной. Мы сидим в палатке на базе, обсуждаем вылазку. Он кашляет кровью и извиняется: „Прости, Майки, никак не пойму, что со мной не так“. Мне кажется, скоро я начну блевать, когда буду открывать глаза. Настолько мерзко выглядит труп моего лучшего друга во снах. Шульц пытается уснуть, и у него не выходит уже третью ночь».

Мне показалось, что меня саму затошнило. Я представила, каково это – когда тебе снится мертвый лучший друг, и перед глазами возникла Викки. Наверное, мне и секунды не понять из того, что чувствовал тогда и, наверное, чувствует до сих пор Нолан.

Следующие листы были вырваны. Их было около десяти, но я не стала пересчитывать. Между ними были вложены вырезки из журналов с обложками альбомов, такие же потертые и порванные по краям. Видимо, Майк очень ждал новую музыку и хотел ее услышать.