Свадьба предателей догорает, как дорогая свеча – ярко, но неумолимо. Мы не спешим уходить, хоть изначально планировали сделать это первыми. Последние гости, шатаясь, расходятся по машинам. Пьяный смех растворяется в прохладном ночном воздухе.

Мы с Львом выходим на подъездную аллею, залитую мягким светом фонарей. Тишина после многоголосого гула зала оглушает. Моё сердце всё ещё колотится в горле. Пытаюсь осознать, что только что произошло. Танец ошарашил реальностью, прорвавшейся сквозь стены условностей. Я украдкой смотрю на Льва.

Он идёт рядом, засунув руки в карманы брюк. В лунном свете его профиль кажется резким и задумчивым. Он чувствует то же что и я? Или это ещё одна грань его блестящей игры?

Нас ждёт лимузин – его идея. Последний штрих к образу безупречной пары. Автомобиль кажется сейчас таким же бутафорским, как и весь этот вечер. Я иду рядом. Каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым, неровным стуком. Платье, ещё час назад казавшееся второй кожей, неприятно холодит тело. В ушах до сих пор звенит музыка нашего танца. Я слышу шёпот Льва. Тишину собственного молчания.

Останавливаюсь, не в силах сделать ещё один шаг к блестящей машине. Словно теряю то, что с большим трудом смогла отыскать.

– Лев, я… – голос срывается, звучит неуверенно. Мне сложно. Никогда не ощущала себя настолько потерянной. Глотаю ком в горле. Заставляю себя говорить, глядя в район его галстука. – Слушай, я понимаю, что это была игра. Контракт, деньги, спектакль для бывшего идиота… я всё понимаю.

Спасибо тебе. Но…

Слова путаются, превращаясь в бессвязную кашу. Я не хочу вспоминать о тортовом позоре ненавистных молодожёнов. О жадных взглядах Максима. Об удавшейся мести. Меня волнует совершенно другое. Не знаю, что хочу сказать дальше. «Но я, кажется, влюбилась в тебя»? Звучит как дешёвая реплика из плохой мелодрамы. «Но тот танец был для меня самым настоящим моментом в жизни»? Слишком пафосно. Слова путаются, отказываются складываться во что-то внятное.

Он поворачивается ко мне. И выражение его лица заставляет сердце сделать сальто назад и замереть в немой надежде. Ни тени насмешки. Ни намёка на привычную снисходительность. Его глаза серьёзные, почти суровые, с отблесками далёких фонарей, вглядываются в мои растерянные. Мужественное лицо кажется усталым. С него смыт лоск игры. Лев смотрит на меня не как актёр, а как человек. Его взгляд настолько серьёзный, что перехватывает дыхание.

– Саша, – он перебивает меня. Говорит без единой ноты насмешки или бархатной театральности. – Подожди. Я должен кое в чём признаться.

Он проводит рукой по лицу, смахивая невидимую паутину.

– Я согласился сопровождать тебя вовсе не из-за денег. И не ради исследований психолога.

Делает паузу, подбирая слова, что совершенно на него не похоже. Куда испарился самоуверенный Лев всегда знающий, что сказать?

– Ты очень нравилась мне в школе и потом в институте. Всегда нравилась… – Он произносит это почти обречённо, глядя мимо меня, в ночь. – Тогда я не умел показать чувства иначе. Ты была самой умной из всех, самой яркой, настоящей. А я глупым подростком. Считал, что единственный способ обратить на себя внимание – быть язвительным зазнайкой. Я провоцировал тебя, спорил, потому что иначе ты меня не замечала. Так было… легче. Чем признаться. Я не умел показать чувства иначе. А когда ты стала встречаться с Максимом, решил, что проиграл.

Я замираю. Мир сужается до его слов, до смущённого лица, до тихого шума листьев над головой. Прошлые ненависть, злость, раздражение – всё рассыпается в прах, уступая место полному, оглушительному недоумению.

– Что?.. – всё, что могу сказать. Мозг отказывается верить. Лев Захаров? Страшный кошмар воспоминаний о школе признаётся в любви? От его слов перехватывает дыхание. Мир сужается до смущённого лица, до губ, произносящих невероятные, невозможные слова. – Я?.. Тебе нравилась? – выдавливаю, чувствуя себя полной дурой. – Но ты… ты постоянно со мной спорил! Доводил меня до слез замечаниями! Ты называл меня «тупой выскочкой»,всегда смотрел свысока!

– Да, – он, наконец смотрит на меня. В его глазах я вижу неловкость, уязвимость и, давнюю боль. – Смешно, да? Я понимаю. Глупые детские обиды. Но когда Маша позвонила, я не смог отказаться. Потому что это был мой второй шанс. Шанс показать себя с другой стороны. Шанс хоть недолго побыть рядом.

Мы стоим в полном молчании. Я смотрю на него, а он на меня. Годы взаимной неприязни рушатся, как карточный домик. Всё обретает новый смысл – его насмешки, провокации, упрямое желание всегда быть лучше. Это была не ненависть, а любовь. Странная, исковерканная, подростковая, но любовь. Ко мне.

В горле пересыхает. Я не знаю, что сказать.

В его глазах я читаю ту же уязвимость, тот же страх, что клокочет и во мне. Сколько из-за нелепой вражды потеряно времени?

Лев видит моё замешательство, мою растерянность, и на его лице появляется тень сожаления.

– Прости… – Он отводит взгляд. – Я не должен был этого говорить. Забудь. Договор есть договор.

Он делает шаг к машине, чтобы открыть мне дверь и закончить вечер. Похоронить это признание под слоем формальностей.

Но я не двигаюсь. Сила, более мощная, чем разум и гордость, удерживает на месте.

– Лев, – снова произношу его имя, и на этот раз в нём нет вопроса. Только ясное понимание.

Он оборачивается. И прежде чем страх и сомнение успевают меня остановить, сокращаю расстояние между нами. Я поднимаюсь на цыпочки, кладу ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами частый стук его сердца.

Лев замирает на мгновение, ошеломлённый. А потом его руки обхватывают меня, прижимают к себе.

Мир замедляется до полной остановки. Я вижу каждую ресницу, отбрасывающую тень на его щеку; каждую мельчайшую щетинку на натянутой желваками коже. Чувствую тёплое дыхание на своих губах, сладковатый запах свадебного торта и что-то ещё, неуловимо его. Древесный аромат мужского лосьона, смешанный с ароматами прохладой ночи.

Его губы касаются моих. Сначала это едва ощутимое прикосновение, лёгкое, как дуновение ветерка, вопросительное и неуверенное. Он как будто проверяет, отшатнусь ли я, позволю ли это. И я позволяю. Я отвечаю на его прикосновение, и поцелуй меняется.

Он становится глубоким, уверенным, но не жадным, а… благодарным. Нетерпение и отчаяние сменяются глубоким, щемящим чувством, заставляющим меня забыть, где мы и что происходит вокруг. Сильные руки отпускают мои плечи и скользят по спине, притягивая ближе, стирая между нами последние миллиметры. Пальцы сами собой впиваются в его волосы, мягкие и шелковистые на ощупь.

В нашем поцелуе нет никакой игры. Он настоящий, беззащитный и бесконечно честный. Это признание, которое ждало своего часа все эти годы. Это прощание со старой враждой и рождение чего-то нового, хрупкого и невероятно ценного. Я закрываю глаза и полностью отдаюсь ощущениям, его вкусу, чувству полного, абсолютного попадания в точку.

Мы целуемся у чёрного лимузина, как двое сумасшедших, нашедших друг друга сквозь годы обид и непонимания. Я забываю про платье, про свадьбу, про Максима. Есть только он, Лев.

Это длится вечность. Это длится мгновение. Мы разрываем поцелуй одновременно, чтобы перевести дыхание. Стоим, тяжело дыша, лоб в лоб, не в силах вымолвить ни слова. Его руки все ещё держат меня за спину, а мои пальцы всё ещё остаются в его волосах.

– Вот этого, – произношу дрожащим голосом, – в нашем договоре не было.

Мир не возвращается на место. Он перевёрнут, раскрашен новыми, яркими красками. Издалека доносится раскатистый смех, и мы вздрагиваем, как подростки, пойманные родителями. Шофёр тактично кашляет, делая вид, что с интересом разглядывает звезды.

Лев медленно выдыхает, и его дыхание, тёплое и неровное, снова касается моих губ.

– Вот блин, Савельева, – шепчет он с ошалелой, счастливой ухмылкой. – Кажется, мы только что серьёзно нарушили пункт седьмой нашего контракта о «недопущении непрофессионального поведения».

Он снова целует меня, уже мягче, нежнее, как будто закрепляя, проверяя, что это не мираж.

И я понимаю, что главный обман этого вечера – не для Максима и его гостей. Мы сами себя обманывали, думая, что происходящее между нами ложь. А правда была такой простой и такой сложной одновременно. Она ждала своего часа долгие годы. Прячась за школьными спорами и колкостями. Прячась за паяльником и циничной маской. Прячась у лимузина, в свете уличных фонарей.