В Нью-Йорк они приехали на выставку Майкла, которая открылась в галерее на Восточной 57-й улице. Выставка имела успех: нарисованные карандашом портреты известных людей пользовались спросом, поступали заказы на портреты маслом. Почти каждый день Майкл уходил к клиентам, чтобы выполнить часть заказов (остальными он намеревался заняться после возвращения). Сегодня он писал портрет миссис Рузвельт по заказу благотворительной организации, которую она спонсировала. По утрам Луиза залеживалась в постели после завтрака, затем нехотя вставала. Почти все время ей нездоровилось – любая еда оказывалась слишком сытной. Даже если она просила на завтрак крутое яйцо, ей приносили два, и не съесть оба означало допустить вопиющую расточительность. Чуть ли не каждый вечер их куда-нибудь приглашали – обычно на званые ужины, где возраст гостей превышал ее собственный самое малое на двадцать лет, а порции были гигантскими: громадные бифштексы, истекающие соком на тарелку, рыба в густом сливочном соусе, затейливое мороженое. Все это полагалось съесть меньше чем через полтора часа после выпитого мартини, но, как она с удивлением отмечала, многие запивали ужин жирным молоком из вместительных стаканов. Сливочное масло в неограниченных количествах тоже плохо сказывалось на ее здоровье. Удивительно и невероятно было есть его, сколько захочется, намазывая на хлеб, который тут называли «французскими багетами». Здешние салаты изумляли – после привычных вялых листочков латука, ломтиков вареной свеклы и половинки помидора. В них добавляли гренки, а заправку делали из голубого сыра или майонеза. Впервые в жизни она попробовала авокадо, начиненное креветками и политое густым розовым соусом. Ела и баклажаны, вкус которых сочла восхитительным и ни на что не похожим. Но лучше всего были блюда с устрицами и некрупными моллюсками, с которых часто начинали ужины. Первые два дня она съедала все, что перед ней ставили, но в дальнейшем пришлось сдерживаться. И все-таки ее часто тошнило и ныла спина. Майкл проявил неслыханную щедрость, дал ей карт-бланш на покупки, и она, вооружившись составленным еще в Англии списком размеров, выбирала подарки для всех. Нейлоновые чулки, чудесные комфортные туфли из кожи кенгуру, красивое нижнее белье, брюки, бесчисленные симпатичные хлопковые рубашки, одежда для Себастьяна на ближайшие два года. Универмаги, как их здесь называли, одурманивали: выбор, не ограниченный имеющимися талонами на одежду, давался проще, вещи казались невероятно роскошными и дешевыми. Она помнила, что пять долларов – это фунт стерлингов, но здешние деньги представлялись ей какими-то ненастоящими, – как в «Монополии», потому и не считались. Она купила себе черный вельветовый плащ, бледно-розовый клеенчатый и еще один, для Полли, отделанный темно-синим вельветом. Кожаные ремни здесь были всевозможных мыслимых цветов: она накупила их всем, кого только смогла вспомнить. Тонкий и мягкий шелк-сырец она скупала ярдами – для тети Зоуи, Полли, Клэри и один отрез себе. Покупала хлопковые стеганые домашние халаты девочкам – и себе. Каждое утро она разбирала завалы коробок и пакетов с приобретениями и вносила подарки в свой список. Она выбирала пижамы и рубашки Майклу. Бродила и бродила до изнеможения. Все вокруг были очень милы с ней. Ее акцент, похоже, многих удивлял. «А по-английски вы не говорите?» – спросил кондуктор в автобусе после попыток понять, куда ей надо, и когда она ответила «нет», затрясся от хохота, приговаривая: «Ох уж эта леди, это что-то».