– Мы живем обе на одном и том же острове, – сказала она Бедфорду, – говорим на одинаковом языке; мы – самые близкие родственницы, мы обе – королевы; зачем быть нам врагами?

Мария попросила себе портрет Елизаветы, но остереглась последовать ее совету и признать новый парламент. Она оказалась бы отступницей от своей веры, если бы подписала соглашение, обрекавшее католическую религию на изгнание.

Тогда Бедфорд сообщил королеве, что Елизавета не выдаст ей охранной грамоты для свободного пропуска через свои владения, пока она не подпишет эдинбургского договора, составленного мятежными лэрдами.

Мария покраснела и, глубоко оскорбленная, воскликнула с королевской гордостью:

– Ни о чем не сожалею я так глубоко, как о том, что унизила себя просьбой о милости перед Елизаветой. Я не хотела вносить беспокойство в ее государство, я искала только ее дружбы. Она же сначала возбудила против меня моих подданных, а теперь, когда я сделалась вдовой, ваша королева полагает, что может угрожать мне! Я уеду отсюда, хотя мне было бы приятнее покоиться в земле Франции, чем воевать в той дикой стране с ярыми бунтовщиками. Я примусь за исполнение своего долга и с этих пор стану жить только для него. Если буря выбросит меня на английский берег, я попаду во власть Елизаветы; пусть она убьет меня тогда. Может быть, такое счастье больше улыбается мне, чем жизнь. Да будет воля Божья!

Глубоко растроганный, смотрел Мортон на прекрасную, удрученную горем женщину; он невольно положил руку на меч и воскликнул с одушевлением:

– Есть еще мужчины, которые сумеют заслужить ваше уважение и отдадут последнюю каплю крови за свою королеву.

Тут к ним подошел Кастеляр. Мария вздрогнула; сходство Боскозеля с ее покойным мужем было так велико, что ей показалось, будто она видит Франциска.

– Я еду, – шепнула она в ответ на его вопросительный взгляд, – это решено.

Было ли то прощаньем или же ее сердце давало ему понять, что он может следовать за нею? Кастеляр знал, что не только Филипп Испанский просил ее руки для своего сына, но что все шотландские дворяне прочили молодую королеву в жены кому-нибудь из их семьи. Могла ли слабая женщина управлять скипетром в стране, где граф Арран потерпел неудачу? Если же Мария Стюарт покидала Францию с намерением принести в жертву и самое себя, то зачем отправляться ему в Шотландию? Неужели с сердцем, обливающимся кровью, он должен увидеть, как другой завладеет ею и осквернит эти уста, украсит это дивное чело нежеланной миртой, как голову жертвенного агнца?

– Вы молчите? – прошептала опять Мария. – О, Боже мой, если я нуждалась когда-нибудь в совете моих друзей, то именно теперь… Говорите же, Боскозель! Вы плакали со мною у гроба моего мужа, я хочу слышать ваш голос.