Моряки возмущённо загудели:

— Пароход Грицаю! Пароход!..

Раскольников неохотно встал и оглядел собрание.

— Откуда же я возьму судно? Речников ссаживать я не хочу. Нельзя так! Мы с ними общее дело делаем, и надо уважать товарищей!

Военморы загомонили, обсуждая положение. Грицай решил вмешаться.

— Балтийцев, значит, можешь на шаланду сбагрить, а речников — никак? Братва! Оторвался наш командир от своих, или я чего путаю?! Обижают нас!

Братва гневно всколыхнулась. Ей нравилось чувствовать себя обиженной: обида дозволяла свободу действий, обиженный имел право на бунт.

— Вы сами оцените, как Фёдор устроился! — Грицай смело разжигал гнев моряков. — Занял царский пароход, адмиральский вымпел поднял, жена ему перину греет, а тёща самовар приносит! Барин, а не большевик!

Раскольников стоял перед моряками спокойно, а Ляля вскочила с места.

— Да Фёдор в партии с десятого года! — негодующе крикнула она.

Моряки оживились, как всегда бывало, когда появлялась Лялька:

— О! Баба на всех парах на подмогу мчит!

Грицай засмеялся Ляле в лицо, довольный, что над девкой издеваются. Но Ляля — ещё по стычке на мятежной «Межени» — знала, как себя вести.

— Для кого я тут баба? — зазвенела она. — Кому без бабы скучно? Тебе? Тебе? — Она тыкала пальцем в тёмную толпу. — Или тебе, носатый?

Такой приём Ляля увидела у Троцкого на митинге в Свияжске.

Балтийцы ржали. В небе над костром мелькнула какая-то лесная птица.

— Хорош балаганить! — Сообразив, что теряет напор, Грицай оборвал хохот военморов. — Мы про командира здесь толкуем, а не про баб!

— Давай про Фёдора! — поддержали его с разных сторон. — Шпарь!

— Буржуйствует наш командир! У него полный штаб офицерья! Зачем мы революцию делали? Чтобы снова офицеров на загривке таскать?

Раскольников мягко усадил Лялю обратно на бревно. В её помощи он не нуждался. Он уже попадал в горнило матросской смуты и не боялся.