Мамедов смерил его взглядом. Конечно, Савелий Григорьевич Поляк был конкурентом, врагом. Однако он принадлежал к той силе, которая порождает жизнь, и потому — по мнению Мамедова — Поляку не следовало умирать.

— Я убывал лудэй, но я нэ звэрь, — весомо сказал Хамзат Хадиевич. — Пойдёмте на улыцу, господин Поляк. Вас Йозеф ждёт. Вы свободны.

10

10

С Поляком и его телохранителем Мамедов дошёл от затона до Базарной площади. Улицы Чистополя словно вымерли: ни загулявших приказчиков, ни ночных извозчиков, ожидающих припозднившихся господ, ни сторожей с колотушками. Опасаясь большевиков, обыватели прятались по домам, плотно занавесив окна, и только собаки лаяли за воротами.

— Прощайте, Хамзат Хадиевич, — сказал Поляк. — Благодарю за услугу.

Иосиф, а за ним и Поляк растворились в тени базарных балаганов.

Мамедов направился к торговым баням; он уже знал, что бани находились возле дома Общественного управления, а его пожарная каланча виднелась за кронами сквера на Дворянской улице. Мамедову был нужен Раскольников.

В Чистополе командование флотилии разрешило экипажам устроить помывку. Всё нужное имелось в исправности: электростанция давала свет, водопровод работал, дрова для печей были заготовлены. В бане и вокруг неё царило весёлое оживление, везде мелькали тельняшки моряков. Сам Фёдор Фёдорович с Лялей посетил развратный купеческий нумер и теперь пил чай в буфете: в кладовой торговых бань отыскались и баранки, и сахарные пряники.

Мамедов подсел рядом за стол. Ляля посмотрела на него с недоумением.

— Товарищ командыр, — негромко начал Мамедов, — мнэ нужна помощь.

— Ну, говорите, хоть не время, — с неудовольствием ответил Раскольников.

— С флотильей Старка на своём судне йидёт агэнт компаньи «Шелль». Эго задача — унычтожить промысел, который Лэв Давыдович поручил вам взять под охрану. Что можно сдэлать для прэдотвращенья дыверсьи?

Раскольников размышлял, негромко позвякивая ложечкой в стакане.

— Нам давно уже пора атаковать Старка! — дерзко заявила ему Ляля.

Мамедов одобрительно кивнул:

— С вами мощные мыноносцы.

— У меня есть обязанности и помимо сбережения нобелевского промысла, — невозмутимо сообщил Раскольников. — Моя флотилия должна очистить Каму от белых и вывезти хлеб, а не блеснуть отвагой, утопив половину судов.

Ляля зарумянилась словно от пощёчины. Сейчас Фёдор её раздражал. В нумере, где ничто не сдерживало, Фёдор остался таким же осторожным, как в каюте «Межени»: надо всё делать быстро и аккуратно, в боевом походе нет места для страсти. Ляля подумала, что у Фёдора вообще нет страсти — к ней, к войне и даже к жизни. Она, Ляля, обманулась: спокойствие Раскольникова напоминало ей надменность Гумилёва, однако природа Фёдора была другой. Все вокруг кипели идеями, бросались в классовую борьбу, преобразовывали мир — или, как Гафиз, молча упивались трагедией эпохи, а Фёдор просто делал карьеру. Ибо никто, кроме Фёдора, не догадался, что при крушении устоев тоже можно добиться весьма завидного положения.