Вот кто-то подбежал к генералу Ресину и что-то ему доложил, послышались крики, вероятно команды; солдаты быстро начали расходиться вдоль чугунной решетки. Прибежал старик Волков: «Ваше Величество, по телефону передали, что ко дворцу приближаются толпы мятежников… Только что ими убит полицейский»… Вот где-то совсем близко раздался сухой треск ружейной стрельбы… Стало очевидным: сейчас начнется кровопролитие, ужас, безумие.

Не говоря ни слова, как была, без пальто, с шерстяным платком на плечах, Царица бегом бросилась на двор. За ней спешила дочь, еще не понимавшая, что делает, чего хочет мать. На княжне было только черное шерстяное платье. Жильяр и София Буксгевден остались стоять у окна недвижно, потрясенные и дрожащие. В эти мгновения, когда кровь холодела или бежала горячим потоком, когда некогда было раздумывать, Царица поступала, подчиняясь инстинкту матери: защитить детей любой ценой.

Навстречу Царице от ворот быстрыми, крупными, пехотными шагами шел увидавший ее генерал Ресин, высокий, плотный, в теплой зимней генеральской шинели с отсвечивающими орлами пуговиц. Остановившись на положенной дистанции, он доложил:

— Ваше Величество, ко дворцу приближаются мятежники. Я приказал встретить их огнем, если они попытаются проникнуть во дворец.

— Благодарю вас, генерал, но я прошу избежать столкновения. Я не хочу, чтобы здесь пролилась кровь, чтобы стрельба обеспокоила детей. Пошлите сказать бунтовщикам, что во дворце лежат больные дети и больные слуги. Я среди них одна как мать и простая сестра милосердия. Я никуда не бегу отсюда и не побегу; я беззащитна. Сейчас, здесь — я только женщина…

Царица пошла вдоль ограды. Какие мысли руководили ею, она, пожалуй, не смогла бы ответить. Было подсознательное стремление видеть опасность перед собой, лицом к лицу, а не ожидать ее в жгучей, непереносимой тревоге, когда она вдруг нагрянет внезапно. Соприкосновение с солдатами вернуло ей мужество. Обходя людей, она разговаривала с офицерами и солдатами, просила воздержаться от неосторожных действий, могущих вызвать кровавую бойню. С задушевной прямотой и скорбью она говорила о страшном вреде для русского дела, который причиняет бунт. Она говорила еще о болезни дочерей и о тяжких страданиях Наследника. Слова ее будили в сердцах горячую отзывчивость и сочувствие. Самое появление Царицы с дочерью среди ночи, в необычайной обстановке, произвело заметное впечатление. Сверхсрочнослужащий фельдфебель сказал растроганно:

— До чего мы дожили. Обезумели люди — на Царя пошли. Кого послушали? Сицилистов да разных негодяев. Ты не бойся, Царица-матушка, мы тебя и царских детей в обиду не дадим…