На глазах Государыни появились слезы. Мужество, которое она проявляла в эти дни, и все нравственное напряжение должны были окончиться какой-то сильной реакцией. К горлу ее подкатил комок, она пошатнулась, протянула старику руку, сказала «спасибо» и вся в слезах пошла назад, повторяя: «За что, за что?»…

После бессонной, беспокойной ночи Царица снова послала за Великим князем Павлом. Он приехал не сразу.

— Où est mon époux? Est-il vivant? Que faut-il faire pour calmer l’agitation[8]? — быстро спросила она, подавая руку и целуя князя в голову.

Павел Александрович заметил, что за эти дни Царица осунулась и постарела на десять лет.

— Вот что надо сделать, — сказал Великий князь, протягивая сложенную вчетверо бумагу. Это был манифест о даровании полной конституции и учреждении ответственного правительства. Под ним стояли подписи Великих князей: Михаила Александровича, Павла Александровича и Кирилла Владимировича. — Этот проект мы вручили под расписку Милюкову. Над этим нельзя медлить ни минуты. Император не должен делать никаких оттяжек.

— Я согласна и одобряю, — ответила Царица. — Я лишена возможности сноситься с мужем. Мои телеграммы возвращаются назад. Если вы можете, — пошлите этот проект Государю возможно скорее…

Ночью Родзянко вызвал к телефону Бенкендорфа. Голос у него был встревоженный, нервный и осипший.

— Скажите Императрице, чтобы она и дети тотчас же уезжали из дворца. Грозит большая опасность. Сейчас ни за что нельзя ручаться.

— Дети тяжко больны. У Наследника и у старших княжон температура сорок градусов. Их нельзя везти, — ответил старый, седой, величественный граф. — И куда поедешь? — добавил он безнадежно. — Везде анархия и развал.

— Уезжайте куда угодно, — нетерпеливо и раздраженно бросил Родзянко. — Уезжайте скорее. Когда горит дом — и больных детей уносят. Вы не понимаете, как велика опасность. Вы живете, господа, как святые.

— Святые живут праведной жизнью, Михаил Владимирович. К сожалению, этого нельзя сказать относительно грешников, — спокойно отпарировал царедворец.

Когда Бенкендорф передал Царице разговор с Родзянко, она возбужденно, с горячностью, резко и громко сказала:

— Никуда, никуда не поедем. Пусть делают со мной, что хотят, но я детей губить не стану. Они пророчили мне судьбу Марии-Антуанетты, — пусть будет то, чего они желали. Я отдаю себя на волю Провидения.

Бенкендорф заметил, как по лицу Государыни пробежали мрачные тени. Оно изменилось, приняло ожесточенное выражение; запавшие глубоко глаза горели решимостью; левой рукой прижимала сердце, правая дрожала на спинке кресла.