Иначе думал, иначе чувствовал Государь. Он далеко проглядывал вперед и видел то, чего не видел Алексеев и никто из его окружения. В эти дни и часы в душе Царя шла огромная, напряженная борьба. Он не был человеком, у которого душа горит, как раскаленный пламень, и, вырываясь наружу, делает пожар. Душа его была подобна тихой свечке, которая светит в келье монаха, и сам он, весь во власти религиозной мистики, объятый ее Божественной силой, смотрел на мир и жизнь глазами пустынножителя, спокойными, провидящими и скорбными.

События понуждали Царя к принятию немедленных решений. Он и не поколебался бы их принять, если бы не встретил глухое противодействие, если бы не видел, что подавляющее большинство советников настроено враждебно против твердых мер. Разговор с Ивановым был решающим в этом вопросе. Появилась какая-то бледная, туманная тень надежды прекратить бунт без кровопролития, теми чудодейственными способами, о которых рассказывал старый главнокомандующий фронтом. Царь плохо верил в эту кисельно-сладкую возможность, но лучше какие-то меры, чем полное бездействие.

Генерал Иванов, получив назначение, воодушевился. Старая кровь заиграла. Он чувствовал необыкновенный подъем сил и неудержимую подвижность. До полуночи он вел переговоры с Алексеевым, Лукомским и с Петербургом. Только в час ночи прилег, рассчитывая утром двинуться в поход. Он только что задремал, как его разбудил адъютант: «Государь требует вас к себе»… Было два часа ночи. В вагоне Царя произошла новая беседа.

— …Ваше Величество, продовольственный вопрос в столице находится не в блестящем состоянии. Для успокоения людей их надо прежде всего накормить. Я прошу вашего соизволения дать мне право потребовать от соответствующих министров скорейшего подвоза продовольствия. Я докладываю об этом, памятуя сентябрь 1914 года, когда мои жалобы на отсутствие снарядов вызвали неудовольствие даже в Ставке. Я прошу ваших полномочий в отношении министров: внутренних дел, земледелия, промышленности и путей сообщения.

— Пожалуйста, передайте генералу Алексееву, чтобы он телеграфировал председателю Совета министров, чтобы все требования генерала Иванова всеми министрами исполнялись беспрекословно, — ответил Царь, протягивая руку. — До свидания, вероятно, в Царском Селе увидимся.

— Ваше Величество, позвольте напомнить относительно реформ…

— Да, да. Мне только что напоминал об этом генерал Алексеев, — как-то нетерпеливо заметил Царь. По лицу его скользнула тень неудовольствия, горечи и скорби. Капля по капле падали на его сердце разочарование и тоска смертельная. В эти дни он увидел рассеявшимися свои иллюзии, полностью убедился, что болезнь проникла и в ту воинскую среду, на здоровую национальную крепость которой он надеялся и во что верил слепо и беспредельно. «Один против всех», — все чаще и чаще думал он. Вечером кто-то «услужливо» прислал старую статью профессора Петра Струве. Крепкими, густыми красными линиями были подчеркнуты ударные места: «…Обратитесь против истинного врага страны!.. Этот враг — самодержавие и самодержавники!.. Все равно, кто он, надменный деспот или презренный трус… Царь Николай стал открыто врагом и палачом народа… Кто внутренний враг? Все население или упрямый Царь и его клевреты? Вся Россия или помазанник церкви, жалкий человек?»…