— Ваше высокопревосходительство, неужели так и катиться в пропасть, неужели у нас нет верных частей? Да хотя бы Георгиевский батальон, тут под боком. Надо все это подсказать Государю. Алексеев очень болен и медлит с принятием мер. Вы сегодня за обедом переговорите с Государем сами. Доложите ему ваши соображения, скажите, что готовы принять на себя поручение Его Величества. Государь, наверное, будет благодарен вам, если вы возьмете на себя тяжелую задачу по умиротворению столицы. Сейчас это подвиг, равный подвигу Сусанина. Бог вам поможет. Вас знает вся Россия. Ваш авторитет стоит очень высоко. Ваше имя внушает доверие…

Иванов слушал, слегка наклонив голову, опершись рукой на стол. Свет лампы падал сверху на белые волосы, отчего голова светилась, как нимб святого. Белый Георгий сверкал из-под серебристых волос бороды. Карие глаза, еще живые и блестящие, смотрели серьезно, внимательно и строго. Он и в самом деле был похож на Сусанина. Собеседники, видимо, убедили его; он сдался на уговоры и сказал:

— Дмитрий Николаевич, моя жизнь принадлежит Царю и Родине. Я готов отдать им последние силы. Если Государь мне поручит то, о чем вы просите, я соглашусь взять на себя это опасное и трудное поручение. Может быть, это будет моя последняя служба Царю и Родине. Меня смущает только, что поздно хватились. Момент упущен. Но я готов и ныне стать во главе войск против смуты.

Дубенский прослезился от полноты охвативших его чувств. Минута, которую они переживали в вагоне на запасных путях, была для него исторической. Он думал, что это поворотный рубеж, с которого начнется оздоровление. Очарованный, с растроганным, плачущим лицом, он поднялся и сказал Иванову:

— Витязь земли Русской! Позвольте земно вам поклониться. В роковые, судьбоносные дни России вы не поколебались стать на ее защиту и на помощь нашему страдающему Венценосцу…

Внезапно старик опустился перед другим стариком на колени и коснулся головой до самого пола. В этом поступке он не видел для себя унижения. Спасение России, жизнь за Царя — вот что руководило его действиями в эту большую минуту.

— Дмитрий Николаевич, что вы делаете? Я же не Царь и не Бог.

Старик поспешно помог Дубенскому подняться, и они троекратно, по-русски, облобызались.

Возвращаясь назад, Дубенский и Федоров увидели на Днепровском проспекте, у ярко освещенного изнутри дома, автомобиль дворцового коменданта.

— Смотрите, это Воейков хлопочет, подготовляя квартиру для жены. Он ждет ее на днях. Он, кажется, ни о чем не волнуется, — сказал Федоров.

— Ах, Сергей Петрович! Это достойно удивления. Я не могу понять, да и никто, наверное, не поймет, как такой близкий ко дворцу человек может заниматься такими пустяками, когда решается судьба всего нашего государственного строя, Царя, его семьи и всей России. Или он не сомневается в благополучном исходе, или он… — Старик не нашел сразу подходящего, нерезкого слова, дважды повторил застрявшее «или он…» и наконец закончил: — …или он очень легкомысленный человек и плохой царский слуга, хотя и службист.