Так говорили они, изливая то, что было на душе и на сердце. Но мысли и чувства бились в глухой, замкнутой клетке, бессильные и неспособные превратиться в живое, дерзкое и безумное дело. В эти роковые часы крушения не нашлось ни у кого великого дерзания, чтобы, отдавая душу и кровь свою за Царя, подобно Сусанину, совершить достойный подвиг, который бы надолго остался в благодарной памяти народа. Не было смысла кричать: «убить Рузского», «оборвать влекущую к пропасти цепь», «показать врагам, что империя еще способна покарать изменников и преступников…», раз за этими словами не было действия, раз они не выходили дальше мягкого купе и, прошуршав, тут же замирали.

В это самое время, когда Рузского поносили и объявляли предателем, он, захватив все телеграммы и сообщения, ждал доклада у Государя. Миссия, которая ему предстояла, была трудная, ответственная и неблагодарная. Алексеев дал задание: добиться от Царя согласия на ответственное министерство без всяких компромиссов и ограничений и добиться отмены посылки войск на Петроград. Алексеев крепко надеялся, что эти меры ослабят внутреннее напряжение и явятся спасительными.

Рузский чувствовал волнение и усталость. Ночь на 1 марта он провел почти без сна. Физически он был человек хилый, худосочный и неинтересный. Он напоминал того «подслеповатого и желтого генерала с выражением постоянного раздражения на лице», которого вывел в романе «Дым» Тургенев. Только Брусилов мог поспорить с ним серой желтизной кожи, синевой губ и желчным выражением. Не было на свете человека, с которым он мог бы поговорить сердечно, задушевно, по-приятельски, вспомнить молодые годы и отвести душу. Он никого не любил, и к нему никто не питал приязни. Сверстники завидовали его блестящей карьере и при случае не прочь были высказать удивление: почему и за что этот ординарный, скучный человек так возвеличен?

Рузский был человек либеральных взглядов. Как и многие другие, он был насыщен столичными сплетнями и зубоскальными настроениями фрондирующей знати. Постепенно он дошел до критического отношения к политической системе управления, возненавидел Распутина, Царицу, Протопопова и для себя решил, что самодержавие отжило свой век и должно уступить свои права державному народу. При этом он не ставил вопроса: «А способен ли народ сам управлять огромной империей?» потому, что кучку крикливых и шумных политиканов принимал за самый народ. Роль, порученную ему Алексеевым, он не считал ни изменой, ни предательством и был бы возмущен, если бы его в этом упрекнули.