– Где вы достали вино? Ведь продавать ликер запрещено.

– Никто не запрещал его пить. – Лароса поставил бутылку на стол с победоносным стуком. – Я знаю, где его раздобыть. У Папы Дженнаро ниже по улице. Я помог ему спасти дом. – Закатав рукав, Данте вытянул руку с гладкой оливковой кожей. – Вот, лишился при этом всех волос на руках. Присаживайтесь.

Сняв с головы его шляпу, я положила ее на полку и присела на один из стульев за столом.

– Все стекло побилось при землетрясении. Нам придется уподобиться на некоторое время богеме и пить из бутылки. Знаю, девушки из высшего общества так не делают, но…

Вытащив пробку, Данте протянул мне бутылку, я подняла ее вместо тоста и отпила глоток. Я не пробовала вино так давно, что оно обожгло мне глотку. Но это жжение было таким приятным, что я невольно закрыла глаза и вздохнула.

– Какое оно вкусное! Как же давно я не… – попыталась заговорить я и замолкла, устыдившись нежданных слез. Я постаралась незаметно вытереть их краешком рукава, но, вскинув глаза, убедилась, что Данте за мной наблюдал. И, ощутив странное пугающее волнение, поспешила отвести взгляд.

Лароса взял у меня бутылку и тоже сделал глоток. А потом тихо спросил:

– Как там было?

Я не стала притворяться, будто не поняла его.

– Нормально, – моргнула я в попытке отмахнуться от воспоминаний. – Даже хорошо, когда я нашла способ самозащиты.

– И что за способ?

Вымучить улыбку мне не удалось:

– Чужие секреты.

– А-а, – протянул Данте. – Да, вы – не трусиха.

Мои глаза снова наполнились слезами, и Лароса вернул мне бутылку. А сам открыл сардины и оторвал ломоть хлеба. Положив своими пальцами масляную рыбку на хлеб, он передал мне бутерброд с такой заботой, что я рассмеялась от смущения:

– Простите… Я просто…

– Вы не обязаны мне ничего рассказывать, – поспешил успокоить меня Данте.

Но именно его готовность освободить меня от необходимости говорить подействовала на меня так, что я внезапно расслабилась и описала ему все: и ту первую ужасную ночь, когда меня чуть не задушили, и тот эпизод с наказанием шлангами в туалете, и то, как я наконец научилась там выживать. Данте слушал и не делал никаких комментариев, и слова лились из меня потоком, который я не могла контролировать. А когда этот поток иссяк, я почувствовала невероятное облегчение. Как будто избавилась от всей гадости, засевшей глубоко внутри. Настолько глубоко, что я о ней даже не подозревала. Я ничего не забыла, но горечь ушла.

Данте открыл банку томатов. У него нашлись две ложки, и одну из них он дал мне. И мы по очереди извлекали томаты из банки и ели их, пока банка не опустела.