А потом Данте достал из кармана блокнот и карандаш и положил их передо мною на стол. Для чего – я сначала не поняла. Но почти сразу сообразила: он услышал в моей истории что-то, о чем я позабыла. Вытащив из пачки сигарету, Лароса встал из-за стола и сказал:

– Пойду покурю.

И вышел, оставив меня одну. Я поглядела на блокнот, открытый на странице с именем Чарльз и датой, которую Данте записал с моих слов. И пододвинула блокнот к себе. В носу свербел запах сардин; их соленое масло еще оставалось на моих пальцах. А винные пары почти испарились. Я отпила еще глоток, схватила карандаш и перевернула страницу. На следующей странице я увидела оттиск слов, записанных Данте. Он оставил дверь открытой, сигаретный дым просачивался внутрь.

Я покрутила в руке карандаш. Там, в приюте, я отказалась от своего таланта. Я взирала на красоту с мучительной жаждой, но давала ей ускользнуть без следа. Игнорируя боль от неутоленной жажды рисовать. И со временем стремление творить умерло во мне, лишенное подпитки. «Неужели это мне расплата за отказ от Богом данного дара?»

Но карандаш разместился в руке так привычно-уверенно. И образы, которые я так старалась подавить, снова возникли перед глазами: свет, падавший сквозь стекло моего окна на пол; чайная роза в саду миссис Донаган, оранжевые тучи на звездном небе и красные розы в неземном свете… эти яркие пышные розы… Карандаш чиркнул по листку и замер в ожидании. В ожидании моего «Нет», которое я проговаривала десятки, сотни раз за прошлый год. А потом я ощутила укол страха, означавшего поражение и смирение.

Но я уже не находилась в Блессингтоне. И больше не была пленницей. Я отказалась от своего таланта и душевного комфорта ради того, чтобы уцелеть в том аду и спастись. А теперь… «Теперь мое спасение в моем таланте!» – интуитивно осознала я. Земля мне даровала свободу. Город лежал у мох ног. Я уже даже забыла, где находилась, и о том, сколько месяцев не держала в руке карандаш.

Когда я закончила, рука устало выронила карандаш. Рисунок получился размазанным, сильно вдавленным в дешевую бумагу, чтобы быть выразительным. На краю ладони чернело пятно. Это был не лучший мой рисунок. А оттиск записанных Ларосой слов – имени и даты – превратил мою усыпанную розами могилу в палимпсест, почти искрившийся облегчением и радостью. «Ты не поражена, – говорил мне мой рисунок. – Ты себе не потеряла!»

Впервые после землетрясения я спала крепко и безмятежно, не пробуждаясь при каждом шуме, не страшась возможного нападения. Я зарылась в одеяла Бобби – грязные и пахнувшие потом. Но впервые за столько дней мне было тепло!