Наконец пришла старушка с палкой, что-то бормоча под носом, которую вели оборванные внуки.

Чурили встал.

— О! Она меня не узнает. Она слепа.

— Чей это голос? — спросила, задумавшись, Марта.

— Марта Волынка, — воскликнул Чурили, — не узнаёшь бывшего пана?

— Это Чурили! — поднимая вдруг голову, закричала слепая. — Это он! Его голос. А откуда вы, паныч?

— Из татарского плена.

— Это крест Господень, пятнадцать лет, и мои угасшие глаза тебя уже не увидят, но я тебя узнала, узнала по голосу. Это ты, добрый панычку.

И она расплакалась. Шляхтич по-прежнему стоял на крыльце и кусал усы, поглядывал на жену, неспокойно крутил головой.

— Где Марциан, твой сын?

— Он сидит на пасеке.

— Он узнает меня, — воскликнул бывший владелец, — я его расспрошу, разрешите прийти Марциану.

Достаточно недовольный этим событием шляхтич послал за Марцианом, который с палкой приплёлся с пасеки, бросив свой ткацкий станок. Он сразу узнал, вспомнил пана и упал ему в ноги, оба расплакались, вспоминая прошлые времена.

Пану Чурили разрешили переночевать на кухне, а новый владелец явно не рад был прибытию старого владельца, он достаточно отчётливо дал ему понять, что хотел бы его выпроводить как можно скорей.

Сам Чурили также не думал там оставаться, а так как перед походом закопал в саду небольшую сумму денег, хотел только своё достать и идти дальше; однако за ним так строго следили, непонятно почему, что в сад ночью выйти не мог. На следующий день, одарив, шляхтич, который всю ночь провёл в досадных предчувствиях процесса, непонятно почему, такого для него страшного, избавился от неприятного гостя.

Пан Чурили пошёл на пасеку к Марциану и остался там на следующий день, а ночью с помощью пасечника влез в сад, где под берёзовыми кустами были закопаны его горшочек и бутылка. Он нашёл деньги в горшке нетронутыми, в заечатанной бутылке его бумаги и, наградив честного крестьянина, он отправился в дальнейший путь.

Узнав, что Соломерецких следует искать на Волынскй Руси, он направился туда. Но и там княгини не было. Он слышал только о преследовании, какому она подвергается, о ребёнке, который исчез, и об её отъезде в Краков.

Он пошёл в Краков. В дороге он называл себя Литовник (так звали узников, освобождённых из плена); его принимали более или менее милостиво, он везде попрошайничал, оставляя свои деньги на непредвиденный случай.

Помимо своих документов, добытых в Слободе, он нёс также поверенные ему бумаги того умершего в Стамбуле священника, которые не имел ни времени, ни интереса пересматривать, обещая себе в Кракове навести справки о семье, которой они служили.