Когда они прошли пустую степь, пересечённую только аулами татар едиссанцев, кочующих в балках, они остановились под Кодымом. Надбужанин увидел своё родное Подолье и задрожал. «Умереть или вернуться на родину, — сказал он про себя, — умереть или попасть туда!»

Балта была тогда жалкой турецкой деревенькой, растянувшейся у подножия гор, по ту сторону Кодыма. С противоположной стороны ещё не было ни одного поселения и только кое-где поднимались заросшие лесом зелёные холмы. Только значительно позже на этой границе появилось местечко, построенное напротив турецкой деревни. Но в ту пору одни турки и татары занимали Балту, несколько десятков уничтоженных халуп в долине под Кодымом. Несколько восьмикрылых ветряных мельниц (обычных в Турции), один жалкий, вылепленный из глины, минаретик, и мечеть, покрытая соломой, дом Аги, немногим более привлекательный, жалкий базар представляли всё местечко, а скорее поселение. Это был только пост стражи, как для охраны со стороны Польши, так и для контроля татар. Поскольку турки находились в Будзияке, Тихини и Аккермане, в Узе, Очакове и Хаджи-Бейской крепости; в Крыму замки своими войсками и командирами обсадили. Таким образом они обеспечили себе власть над татарами и могли постоянно их контролировать.

Бросив взгляд на границу Подола, только узкой речкой отделённой от своей родины, Набужанин почувствовал такой внезапный прилив жажды свободы, что не мог долго выдержать и обдуманно приготовиться к побегу. Он не ел, не спал целые дни; когда не было работы, сидел под горой, глядя на польскую сторону. И однако, когда уже собирался совершить побег, возникла тысяча непридвиденных трудностей.

Ночью за ним присматривали, днём не было возможности вырваться; Ага больше Сераскера любил издеваться над своими рабами и постоянно их мучить, постоянно держать их под рукой. Изгнанника начинало обуревать отчаяние. Однажды ночью наполовину голый, без приготовлений, заметив возможность улизнуть, он выломал деревянную решётку окна, пролез на двор, бросился в реку и помчался в родную сторону. Бежал, пока ему хватало сил, полями, лесами, раздольями, без отдыха. Он всё время опасался погони, постоянно слышал её за собой; а первую деревню, которую увидел, первый церковный крест, замеченный в яре, он приветствовал, падая ниц, бил челом, плакал как ребёнок.

Он был на своей земле! Свободен!

Прекрасное Подолье! Но для того, кто после десятка лет, проведённых в изгнании, рабстве, согбенный, сломанный возвращается в край, в котором родился, он в сто раз прекрасней! Как быстро шляхтич вспомнил всё минувшее.