Чурили прибыл в Краков и, представившись, как было заведено, в гостинице Братства Милосердия Литовником, с остатком цепи, начал пробегать улицы столицы.

Нам нет нужды повторять, что нищий, которого Анна встретила у двери князя, который сидел около её дома, был Чурили. В лохмотьях, изменившийся, всё равно он надеялся, что рано или поздно будет узнан.

Напрасно! Самому навязываться и напоминать о себе он не хотел, ждал, но княгиня, занятая собой и ребёнком, или забыла Надбужанина, или он так изменился; казалось, она ничего не помнит.

Было и другое лицо в Кракове, к которому освобождённый также напрасно приближался. Старый Чурили несколько раз бросал ему милостыню со вздохом, больше ничего. И однако был это его сын, но сын, от которого старец давно отказался, о котором забыл, сын, рождённый сразу после свадьбы, слабый семямесячный ребёнок, непризнанный отцом, оплаканный невинной матерью, оплаченный её жизнью.

Второй раз потом женатый, старый Чурили имел второго сына, на него излил всю нежность, но смерть забрала не только его, но с ним и внука. Он остался один, не раз уже в этом сиротстве вспоминая о первом ребёнке, которого оттолкнул, и, как думал, погибшем в бою. Ибо товарищи по походу Соломерецкого рассказали, что Чурили храбро погиб в сражении.

Возвратившемуся на родину очень горько было никого в ней для себя не найти, но ещё тяжелей было каждый день ошиваться у дома Анны, которая его не узнавала, и отца, который его забыл. Он долго боролся с собой, но превозмогла мучительная грусть, необходимость вернуть своих. Он уже хотел открыть всё отцу, когда случайно, находясь недалеко от гостиницы, где организовали похищение молодого Соломерецкого, ему казалось, что отец тоже принадлежал к заговору.

Он без колебаний объявил об этом княгине, но удручённый этим открытием, он не приблизился к отцу.

Живя подаянием, целые дни сидя под домом Анны, уставив глаза в её окна, Чурили проводил так долгие печальные дни. Никакой надежды, никакой надежды, чтобы она его узнала! Несколько раз он разговаривал с Анной, она смотрела на него, и ничего, ни голос, ни лицо не напоминали ей раньше столь хорошо знакомого человека.

В таком положении отчаяние овладело бы каждым; и в конце концов сжалось сердце измученного, который, не объясняя себе, что из этого может получиться, и как легко потерять остаток надежды, однажды вечером ступил на улочку, на которой жил его отец.

Старый Чурили выбрал себе убогое жилище поблизости от костёла, в котором он один-одинёшонек коротал время. Одну сторону небольшого дома занимали хозяева, у которых он столовался, другую, две комнатки, занимал старик.