Следующие несколько недель прошли размеренно и тихо — собственно, так, как и проходит бóльшая часть жизни у тех, кому повезло не угодить в «счастливую эпоху восстановления попранной справедливости», — как выражалась Быченкова в предисловии к своей вологодской книге. По утрам Викулин уходил по каким-то своим таинственным хлопотам: насколько можно было понять из неохотных оговорок, его хоть и пощипанное, но все равно немаленькое состояние было распределено по нескольким банкирским конторам в разных странах Европы. Несчастный опыт России и самонадеянная уверенность большевиков в том, что другие страны охотно последуют за нею в пропасть, привели к тому, что ему постоянно мерещились грядущие революции в Англии, Швеции, Испании — поэтому сразу после чтения за табльдотом утренних газет он спешил на телеграф, чтобы отбить распоряжение о срочной продаже акций угольных копей в одной стране и покупке железнодорожных бумаг (к которым он питал нежную привязанность) в другой. Слушая эти объяснения — сперва недовольно-отрывистые, но по мере воспоминаний об удавшихся негоциях все более напыщенные — которые по вечерам он разворачивал перед млеющей Мамариной, я думала о таинственных темных токах, бегущих по дну океана, посредством которых передавались его распоряжения. Для поколения Мамариной телеграф был всегда существовавшей данностью; Викулин, который, по моим подсчетам, родился в конце 60-х (он молодился и, кажется, даже подкрашивал усы, которые так и норовили в припадке напрасной откровенности обнажить свой седой испод), должен был застать его появление — и неужели ему даже на секунду не было совестно, что труд стольких людей, тянувших кабель через бурный океан, был посвящен лишь тому, чтобы он мог вдоволь тешить свою финансовую мнительность?! Дело даже не в этом: в конце концов, у людей (если это не были североамериканские рабы) была иллюзия выбора собственной судьбы — но отчего-то мне было бесконечно жалко эти обреченные на вечную темную муку электрические частицы, которые мчались с бешеной скоростью по подводному железному шнуру, чтобы сообщить, что нужно купить еще «Магма Купера» по двадцать долларов за штуку.

Впрочем, моя собственная маленькая коммерция тоже оказалась на высоте. Несмотря на то что запас золотых червонцев, полученных в Петрограде, еще не полностью истощился, я решила отправить по назначению и второй конвертик из врученных мне Монаховым-старшим, тем более что он так точно указал мне на Гельсингфорс. Поэтому, улучив момент, когда Стейси уснула после обеда, а Мамарина с где-то раздобытым томиком Нагродской пристроилась рядом, я ненадолго ускользнула из отеля в поисках названной тем же Монаховым лавки Мейера. Оказалось, что сам Мейер уже несколько лет как отправился в большой антикварный магазин на небесах (где небось ему другие ангелы изо дня в день приносят что-нибудь необыкновенное), но лавка его находится на прежнем месте, только заправляет ей его вдова. Не успела я подумать, что монаховские талисманы и обереги, нацеленные на отдельное лицо, могут не сработать применительно к другой особе (как сыворотку от гадючьего яда бессмысленно вкалывать при укусе бешеной собаки), как уже сидела в уютном плюшевом кабинетике напротив черноволосой, коротко, как после тифа, остриженной дамы с мелкими чертами лица, внимательно в меня вглядывающейся. Все вокруг нее было окутано сильным сладким ароматом каких-то восточных благовоний, что, может быть, было призвано не только скрыть ее природный запах, но и вскружить голову случайному посетителю; на нас, конечно, такие ухищрения не действуют.